Она действительно безумна. Или безумен я? Весь этот цирк – авария с Региной, эта внезапная связь, её переезд, – всё это свело меня с ума. И теперь единственным логичным выходом из этого безумия кажется… погрузиться в него с головой.
Мой внутренний волк не рычит. Он завывает. Тихим, победным, нетерпеливым воем. Он уже празднует, а я сижу, окаменев, пытаясь заставить своё тело двигаться.
«Всё из-за неё.»
Эта мысль проносится снова.
«Всё из-за этой хрупкой, дерзкой, невыносимой полукровки. Она перевернула мой мир с ног на голову за один вечер.»
Я медленно отпускаю руль. Пальцы затекли, костяшки всё так же белы. Движение кажется невероятно медленным, как под водой. Замок моего ремня щёлкает – резкий, отчётливый звук в тишине. И почти сразу же – второй, эхом. Её. Она делает всё то же самое.
Надеюсь… мы не набросимся друг на друга как голодные звери?
Стараюсь об этом не думать. Мысли – это предатели. Они замедляют, вносят сомнение. А сейчас нужно только действие. Чистое, неразбавленное ощущение.
Бросаю взгляд в зеркало заднего вида. На заднем сиденье, свернувшись калачиком, спит этот мохнатый Локи. Храпит еле слышно, даже не подозревая, какое напряжение наэлектризовало воздух в салоне. Отлично. Пусть спит. Единственное послушное создание в этой машине. Единственное, кто не сводит меня с ума.
Подвигаюсь ближе к ней. Скрежет кожаного сиденья подо мной звучит неприлично громко. Расстояние между нами сокращается, превращается из пространства в пограничную линию, вот-вот готовую стереться.
Мои руки тянутся к ней сами – помимо воли, помимо разума. Их цель – её волосы. Эти спутанные, белые, как первый снег, пряди. Я хочу узнать какие они на ощупь.
И я касаюсь. Кончики пальцев сначала лишь скользят по поверхности, а потом погружаются глубже. Они холодные. Пахнут ветром, лесом и чем-то неуловимо её. Я сжимаю пряди в кулаке, не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать её вес, её реальность. И притягиваю её голову к себе.
Она не сопротивляется. Подаётся вперёд легко, будто ждала этого. Наши носы соприкасаются. Тёплый кончик её носа касается моего. Дыхание смешивается – моё тяжёлое и горячее, её – более частое, отрывистое. Губы… в миллиметре друг от друга. Я чувствую исходящее от них тепло.
— Всего лишь поцелуй, — выдыхаю я ей прямо в губы. Слова больше для себя. Заклинание, оберег от того безумия, что бурлит у меня внутри.
Она не отвечает, просто кивает, почти незаметно. Её янтарные глаза прикрыты, длинные ресницы отбрасывают тени на скулы. Она кажется… тихой. Покорной? Нет. Это не её стиль. Скорее, сосредоточенной. Внимающей каждому сигналу моего тела. Такая необычная. Такая опасная.
Мои губы первыми преодолевают последний миллиметр. Они касаются её губ осторожно, почти робко. Проверка на прочность. На истинность.
Она мягкая. Неожиданно, обманчиво мягкая. И сладкая. На губах остался привкус её бальзама или чего-то фруктового. Внутренний зверь, который секунду назад рвался с цепи, внезапно затихает и издаёт долгий, довольный рык, вибрирующий где-то в глубине грудной клетки. Одобрение. Поощрение.
Я отрываюсь, всего на миллиметр, чтобы вдохнуть, чтобы увидеть. Её губы теперь слегка приоткрыты, влажные от прикосновения. И тогда я вижу это: её дерзкий, розовый язычок выскальзывает и быстрым, точным движением проводит по её нижней губе, смачивая её, делая её блестящей, невыносимо соблазнительной.
Сдерживаться больше невозможно.
Я снова приникаю к её губам, но теперь уже без намёка на нежность. Это не вопрос, это утверждение. Глубокое, властное. Моя рука сжимается в её волосах сильнее, притягивая её голову ближе, вынуждая её откинуть голову назад, подставить шею – акт инстинктивного подчинения. Она вздыхает в мой рот, и этот звук – чистый бензин для моего внутреннего пожара.
Она… открывается. Не просто позволяет, а открывается. Её губы размыкаются, и я захожу внутрь, не встречая сопротивления. Только тепло. И влажность. И вкус. Настоящий её вкус, скрытый под слоем сладости – дикий, терпкий, с горьковатой ноткой чего-то незнакомого.
Чёрт. Предохранители.
С треском летят все предохранители. Разум гаснет, остаётся только жгучая, всепоглощающая потребность. Мои руки хватают её за голову, удерживая, фиксируя на месте. Мой рот уже не целует – он поглощает. Пьёт. Пожирает.
Из её горла вырывается стон – глухой, зажатый, проходящий через наши соединённые рты и отдающийся эхом прямо в моём. Эта вибрация сводит с ума. Она цепляется мне в затылок, её пальцы впиваются в кожу, не лаская, а царапая, цепляясь, как будто она тонет, а я – её единственная опора.
Мы задыхаемся. Воздуха не хватает, но оторваться – смерти подобно. Мы хватаем его ртом, когда наши губы на секунду разъединяются, чтобы тут же сомкнуться вновь с новой силой. С моей глотки срывается рык – низкий, дикий, первобытный. Я не просто целую её. Я набрасываюсь. Помечаю. Пытаюсь вобрать в себя самую её суть, впитать её запах, её вкус, её дерзкий дух через этот поцелуй.
Всё происходит как в тумане, смазано и громко, как будто я смотрю на себя со стороны. И в то же время каждое ощущение – гиперреально, обжигающе остро.
Несколько секунд назад я целовал её, притягивая за голову. Теперь всё смещается, ускоряется. Она подаётся всем телом вперёд, теряет равновесие – или делает вид, что теряет, – и почти падает на меня. Я не отрываюсь от её губ, не могу, это физически невозможно, будто они примагничены к моим. Мои руки инстинктивно находят её бёдра, скользят вниз, хватают за мягкую, упругую задницу, сжимая её сквозь тонкую ткань джинсов. Поднимаю её. Помогаю ей. Сажаю к себе на колени, не прерывая этого безумного, влажного, захлёбывающегося поцелуя.
Воздух в салоне становится густым, влажным, пропитанным нашим дыханием, её запахом и чем-то ещё. Предвкушением секса. Желанием, которое висит тяжёлым, почти осязаемым туманом. Я чувствую, как каждая клетка моего тела кричит от этого. Мне мало. Мало этого поцелуя, мало её веса на мне, мало смутного трения джинсов о брюки. Нужно всё. Больше. Глубже. Ближе.
Её руки, которые до этого впивались мне в затылок, скользят вниз. Пальцы ловко и настойчиво находят пуговицы на моей рубашке. Щелчок, ещё щелчок. Воздух салона касается обнажающейся кожи, но это ощущение тут же смывается жаром её прикосновений. Её ладонь ложится мне на голую грудь, прямо над бешено колотящимся сердцем. Это прикосновение жжёт, и в то же время заставляет внутреннего зверя издавать долгое, блаженное урчание. Он балдеет. Он позволяет. Он требует продолжения.
Мои руки, будто сами по себе, снова сжимают её задницу, притягивая её плотнее, ближе к себе. И тогда я чувствую это. Через все слои одежды – жар её тела и мой собственный, дикий ответ. Стояк, каменный, болезненно-тугой, упирается в ту самую мягкую, сводящую с ума точку между её раздвинутых бёдер. Она прижимается, двигается почти незаметно, инстинктивно, искажая черты моего лица в гримасе чистого, животного наслаждения, перемешанного с агонией самоконтроля.
Дерьмо. Кажется, я сейчас кончу прямо здесь, от одного только этого трения, как подросток-недотёпа. Настоящий конфуз. Позорище.
Но остановиться невозможно. Её губы, её язык, её руки на моей коже, её вес на мне – всё это сплетается в один сплошной водоворот ощущений, выжигающий последние крупицы разума.
— Стой… — слово вырывается у меня хрипом, когда я с титаническим усилием отрываю на миллиметр свои губы от её распухших, влажных, покрасневших губ. Дышу, как загнанный зверь, воздух режет лёгкие. — Стой… слишком опасно…
«Враньё.Опасно было начинать. Опасно было подпускать её так близко. Сейчас уже поздно.»
Говорю я это не ей, а самому себе. Попытка последнего, отчаянного рывка к спасительному берегу здравомыслия, пока мои собственные пальцы всё ещё впиваются в её джинсы, почти до боли сжимая мягкую плоть под ними. Я не отпускаю её. Не могу.
Запрокидываю голову, упираясь затылком в подголовник, и смотрю на неё снизу вверх. Она восседает на мне, как королева на троне. Её белые волосы ещё более растрёпаны моими руками. Губы – ярко-красные, влажные, слегка приоткрытые от учащённого дыхания. На нижней – крошечная ранка, капля крови, которую я, наверное, прокусил. Глаза, эти янтарные омуты, горят таким огнём, что, кажется, можно обжечься. Бедра её широко разведены в стороны, обнимая мои, и эта картина, этот намёк, эта доступность сводят с ума. Ещё чуть-чуть. Ещё один неверный, слабый момент – и я порву эти проклятые джинсы, доберусь до пьянящей, запретной киски, которую уже сейчас чувствую кожей, и тогда всё будет кончено.
Но я не могу. Обязан остановиться.
— Ещё… — хрипит она. Её голос низкий, грубый от желания. Взгляд пристальный, не моргающий. Она нарочито медленно проводит кончиком языка по своей нижней губе, смачивая её, и это движение, такое простое, такое животное, заставляет всё моё тело содрогнуться в судороге ожидания. — Ещё… я хочу ещё…
Чёрт. Чёрт. Чёрт.
Это не просьба. Это приговор. Это финальный гвоздь в крышку гроба моего самообладания.
Внутри что-то с грохотом обрывается. Огромная, ржавая цепь, сдерживающая зверя, лопается. Где-то в глубине сознания мелькает последняя мысль, слабая, как шёпот:
Это конец. Точка невозврата.
Я больше не в силах бороться.
»»————- ✳ ————-««
Приглашаю вас в ещё одну крутую историю нашего моба: "Альфа. Не смотри в глаза" от Елены Арматиной
https://litnet.com/shrt/EVaf
Глава 8. Герман
Резкий рывок вперёд – и моя ладонь уже на её шее. Не сжимаю, нет. Просто чувствую под пальцами быстрый, бешеный пульс, бьющийся в унисон с моим. Это яростное, глухое эхо «да».
И наши губы снова сталкиваются.
Это уже не поцелуй. Это захват. Это падение в пропасть с открытыми глазами. Я впиваюсь в её губы с остервенением, кусаю, пока не чувствую солоноватый привкус металла – её кровь или моя, уже не разобрать. Мне мало. Твою мать, до отчаяния мало этой сладкой пытки. Всё моё существо ревёт одним-единственным, примитивным требованием: взять. Трахнуть. Разорвать эту хрупкую, ненавистную девственность и присвоить её себе навсегда, оставить на ней шрамы, которые ничто не сотрёт.
Зверь воет внутри, бьётся о рёбра, требуя выпустить его наружу. Я еле сдерживаюсь, чтобы не сбросить её с колен, не придавить к сиденью, не наброситься с тем сумасшедшим, первобытным голодом, который выжигает всё на своём пути.
Ещё…
Это слово звенит у меня в висках, как набат. Она сама сказала. Сама попросила.
Если она так хочет… будет ей ещё. Всё, что она просит, и даже то, о чём не смеет.
С хриплым рычанием я отрываюсь от её распухших губ, хватаю её за белые волосы на затылке и оттягиваю её голову назад, обнажая длинную, изящную линию горла. Господи… До чего же она чудовищно, несправедливо прекрасна в этот момент. Лицо в пятнах румянца, губы влажные, сияющие, с той самой крошечной ранкой. И глаза… Эти янтарные глаза смотрят на меня без тени страха. Только вызов. И голод, зеркальный моему.
И я сам себе не верю, что думаю это о ней. О ней – ненавистной паре, полукровке, проблеме. Но мой внутренний зверь в экстазе. Он бредит ею, он признал её своей, и я, жалкая разумная оболочка, уже не в силах сопротивляться этой магнетической тяге. Особенно… особенно теперь, когда я уже узнал её вкус. Он стал необходимостью. Наркотиком.
— Хочу трахнуть тебя, — вырывается у меня хриплый, низкий рык. Мои пальцы сильнее впиваются в её волосы, и я вижу, как по её лицу пробегает судорога – не только от боли, а острого, почти болезненного наслаждения. — Слышишь? До потери пульса.
Она дышит неровно, прерывисто, зрачки расширены так, что от янтаря остались лишь тонкие ободки. Значит, не такой уж я для неё динозавр. Значит, она хочет. Она горит. И, возможно, эта её тихая, спящая внутренняя волчица… тоже не может сопротивляться этой связи. Этому притяжению, которое бьёт током между нами.
Стоп.
Мысль врезается в сознание, отрезвляя на мгновение.
Её внутренняя волчица.
Чувствую ли я её? Нет. Ничего, кроме огня человеческого желания в её глазах. Но что, если… Что, если секс, этот первобытный животный секс, станет тем самым ключом? Что, если моё прикосновение, моя сила, моя… принадлежность к этому миру пробудят в ней то, что спит?
«А если она обратится?»
Эта мысль не пугает. Она сводит с ума по-новому. Жгуче, грызуще, невыносимо. Мне не нужна была ни она, ни ее пробудившийся зверь. Я хотел тишины. Хотел, чтобы она исчезла. Но теперь, с ее весом на моих коленях, с ее запахом в легких, с ее покорным изгибом шеи в моей руке… от одной мысли, что я мог бы быть тем, кто разбудит её волчицу, меня начинает грызть что-то тёмное, острое, хищное. Не страх. Нет. Что-то вроде… жадного любопытства. Права собственности. Волк воет в согласии, требуя испытать эту гипотезу на практике.
А я… чёрт возьми, я уже и сам не знаю, чего хочу. Только знаю, что не могу остановиться.
Её ответ, эта полная, безоглядная капитуляция, выбила землю из-под ног. Я ждал насмешки. Оскорбления. Холодного отпора. Всего, но не этого немого, дрожащего согласия, написанного в каждом содрогании её тела. Или я просто ничего не понимаю? Ни в ней, ни в этом новом мире, где такие, как она, могут так смотреть, так дышать, так отдаваться?
Вопрос вибрирует во мне и тут же растворяется, сожжённый жаром её губ, которые снова находят мои – уже не ждущие разрешения, а берущие своё.
Дыхание сбито. Сердце бьётся где-то в горле, тяжёлым, глухим молотом. Мои руки, будто живые сами по себе, скользят по её спине под толстой тканью толстовки, прижимая её к себе так, что рёбра должны бы трещать. Но она не сопротивляется. Только издаёт тихий, прерывистый звук, когда я вдавливаю её в себя ещё сильнее. И этот запах… Чёрт. Он сводит с ума. Чистая кожа, пот, возбуждение, её духи – всё это смешивается в один опьяняющий, опасный коктейль. Я тону в нём. Голова кружится.
Рука, движимая чистейшим инстинктом ныряет под ткань, нащупывая хрупкие рёбра, тонкую талию, а затем… затем эти соблазнительные, проклятые выпуклости, обтянутые тончайшим кружевом. Грудь не огромная, но совершенная. Идеально ложащаяся в мою ладонь. Я сжимаю сильнее, чем, наверное, стоит. Сквозь кружево чувствую, как её сосок затвердевает, становится маленькой, твёрдой горошиной под моими пальцами. Хочу сорвать эту тряпку. Хочу попробовать её кожу на вкус, зажать этот розовый кончик между губами, услышать, как она закричит.
Она издаёт гулкий, сдавленный стон прямо мне в губы, и во мне что-то рвётся. Вторая рука, без спроса, без раздумий, следует за первой. Теперь я держу обе её груди, сжимаю, мну, заставляя её соски торчать через тонкую преграду кружева. Она отрывается от поцелуя, задыхаясь. Глаза полузакрыты, затуманенные. Её бёдра непроизвольно ёрзают по моим, и сквозь слои джинсы и белья я чувствую жар. Чувствую, как мой собственный член, окаменевший от боли и желания, отзывается на это движение пульсацией. И знаю – знаю по тому, как она движется, по влажному теплу, которое излучает всё её тело – она готова. Чёрт возьми, она более чем готова.
Пелена на глазах. Голос, который вырывается из меня, хриплый, чуждый:
— Почему ты не останавливаешь меня?
Я продолжаю сжимать её грудь, и с каждым движением пальцев по её чувствительной коже она издаёт тихие, прерывистые стоны. Её поза – полная капитуляция. Бёдра разведены, губы влажные, припухшие, с крошечной ранкой от моего укуса. Она прекрасна. И я знаю, что это ловушка. Но остановиться уже не могу. Это слишком большой соблазн.
— Или тебе хочется ощутить старый член динозавра в своей тугой дырочке? — слова вылетают вместе с усмешкой, которая больше похожа на оскал боли.
Я весь в напряжении, каждая мышца готова сорваться, яйца переполнены, тяжелы. Никогда. Никогда в жизни я так не хотел кого-то. Тем более её, эту язвительную, несносную полукровку. Будь она не моей навязанной парой… но она есть. И то, что я чувствую сейчас – дикое, всепоглощающее, животное возбуждение – не сравнится ни с чем. Оно перечёркивает всю нашу вражду, все её колкости.
«Именно этого ты и хотел, Герман!» — яростно шипит внутри меня голос, похожий на мой, но более тёмный. «Ты же сам в глубине души жаждал этой связи. Такой же неотвратимой, как удар молнии. Такой же разрушительной, как цунами. Вот он – твой шанс всё сломать.»
Я отмахиваюсь от мысли, резко, почти жестоко щипаю её сосок через кружево.
— Ай! — её визг обрывается низким стоном. Она выдыхает, и её слова долетают до меня сквозь густой туман желания: — Мне просто… интересно. Ты достаточно опытный, я уверена, способен показать мне то, что происходит между мужчиной и женщиной… ну… — она запинается, и её янтарные глаза вспыхивают вызовом. — Признаю, ты не совсем мужчина, ты оборотень…
Не совсем мужчина.
Слова бьют болезненно, как по яйцам. Но не обижают. Они подливают масла в огонь. Во мне что-то взрывается – смесь ярости и дикого, неприличного возбуждения. Она только что назвала меня не мужчиной? Эта наглая, дерзкая…
— Попробовать? — мой голос звучит глухо. Рука, сжимавшая её грудь, выдёргивается из-под одежды с такой яростью, что она вздрагивает. Пелена перед глазами сгущается, становится красной. — С кем попробовать?
Я не даю ей ответить. Резким, грубым движением я хватаю за молнию, расстёгивая толстовку и стягивая её с плеч, обнажая тонкую белую кожу, эти хрупкие ключицы, кружевные лямки лифчика. Она резко втягивает воздух, и на её щеках вспыхивает румянец. Стыд? Поздно, милая. Для всего поздно. Особенно для меня.
Я не могу больше ждать. Я набрасываюсь на её шею, как животное. Мои губы, зубы, язык жадно исследуют чувствительную кожу, я слышу её прерывистые вздохи, чувствую, как её пальцы впиваются мне в волосы на затылке, не отталкивая, а притягивая. Это сводит меня с ума окончательно. Мысль о том, чтобы просто разорвать эти джинсы и войти в неё – грубо, быстро, без сантиментов – становится единственной в моей голове. Без защиты. Без нежностей. Только чтобы доказать. Чтобы она запомнила. Чтобы этот её дерзкий рот знал, кто здесь на самом деле мужчина.
Я отрываюсь от её шеи, оставляя там красные следы. Смотрю прямо в её расширенные зрачки.
— И с кем ты ещё хотела это сделать? — мой вопрос – низкий, хриплый рык. Я прижимаюсь губами к её уху, чувствую, как она дрожит. — Кто он? Кто посмел даже подумать о том, чтобы стать твоим первым?
Я не жду ответа. Ответа я, наверное, боюсь. Вместо этого я снова кусаю её шею, без намёка на нежность. Она вздрагивает, её ногти впиваются мне в кожу так, что, кажется, протыкают насквозь. Но я не чувствую боли. Во мне только белый шум ярости и желания, и одна навязчивая, жгучая мысль: Моя. Ничья больше. Никогда.
— Ты убьёшь его? — выдыхает она, и её дыхание обжигает моё ухо.
Первозданный, животный рык поднимается из моей глотки, прежде чем я успеваю его сдержать. Мои пальцы, всё ещё вцепившиеся в её волосы, непроизвольно дёргаются, и она замирает, понимая, что задела что-то глубокое, тёмное и неподвластное контролю.
— Ты ещё спрашиваешь? — звук моего голоса низкий, хриплый, будто из-под земли. Я наклоняюсь снова, не в силах удержаться, и мои зубы сжимают её кожу в немом обещании. Жгучем, болезненном знаке собственности. — Да я разорву любого на куски. На атомы. А потом приду с его кровью на руках и трахну тебя прямо там, где увижу, пока ты не забудешь, как он дышал.
Ну всё. Конец.Адский, всепоглощающий ужас, которого я боялся больше всего – эта проклятая, безумная одержимость – накрывает меня с головой. Она не просто в моей крови. Она в костях, в каждом нервном окончании. Мысль о том, что чужая рука коснулась её кожи, что чужой взгляд видел её такую – смущённую, любопытную, юную – сводит разум в точку яростной, слепой боли.
— Тогда не скажу, — её голос звучит рядом, и в нём я слышу ту самую, едва уловимую, дерзкую улыбку. Ту, что сводит меня с ума. Но сейчас она действует на меня, как красная тряпка на быка.
Я резко поднимаю голову. Наши взгляды скрещиваются. В её янтарных глазах – вызов, азарт, ребячливое любопытство к опасности. Для неё это всё ещё игра. Увлекательный, запретный эксперимент с обезумевшим оборотнем. Желание обладать ею, выбить из неё это глупое выражение, заменить его чем-то настоящим – страхом, болью, немым благоговением – становится физическим, почти невыносимым.
Она облизывает губы, и этот маленький, бессознательный жест заставляет всё тело напрячься.
— Отец застал нас. Ну и… в общем, ни до чего не дошло. А потом он наказал меня на месяц. Мне тогда было семнадцать. А парень был… довольно симпатичным. Я не собиралась заниматься с ним сексом, если ты об этом.
Она видит. Конечно, видит. Видит в моих глазах не просто желание, а намерение. Намерение запереть её. Спрятать от всех. Обнести колючей проволокой и выжечь кислотой землю вокруг, чтобы никто, никто не смел даже приблизиться. Желание убить за неё любого. И тут же, на этой же земле, затоптанной трупами, взять её так грубо и окончательно, чтобы в её памяти навсегда остался только я. Только мой вкус, мой запах, моя боль и моё наслаждение.
— Продолжай, — вырывается у меня. Слово больше похоже на предсмертный хрип. Я едва держу себя в руках. Каждая мышца напряжена до дрожи.
— В общем… ничего не вышло. А потом просто… было не до этого.
Не до этого.
Эти три слова повисают в воздухе между нами. Я замираю, анализируя их, пропуская через решётку своей ярости. И там, в самой глубине этого кипящего котла, рождается что-то... неожиданное.
Уважение.
К её отцу.
К этому старому лицемеру, этому предателю нашего вида, который смешивает свою кровь с человеческой.
Но в этот момент, глядя на неё – целую, неосквернённую, мою по какому-то извращённому стечению обстоятельств – я понимаю его порыв. Животный, необъяснимый, абсолютный. Защитить своё. Спрятать. Уберечь от чужих глаз, чужих рук. Даже если это "своё" – строптивая, безумная полукровка, не знающая своего места.
Но я – не он. Мой способ защиты… и обладания… будет другим. Более прямым. Более жестоким. Более окончательным.
Я медленно выдыхаю. Воздух выходит из меня со свистом. Взгляд скользит по её лицу, останавливается на припухших губах, на сияющих глазах, на красных отметинах на её шее – первых печатях моей одержимости.
— Знаешь, — говорю я, и мой голос странно спокоен на фоне бешеного стука сердца. Я приближаю лицо к её, пока наши лбы почти не соприкасаются. — Я даже рад. Я чертовски рад, что этот старик не дал ему… закончить начатое.
Потому что это – моё.
Её первый вздох от боли и удовольствия. Её первый стон, сорвавшийся с губ не в шутку, а в настоящем, животном экстазе. Её первая капля крови, размазанная на бёдрах в моём акте обладания.
Это всё будет моим. Только моим.
И никому больше. Никогда.
Мои руки опускаются с её волос на бёдра, сжимая их так, что она вздрагивает.
— Потому что то, что он недоделал… — Я поднимаю её, заставляя встать на колени надо мной, и смотрю снизу вверх в её широко раскрытые глаза. — Я сделаю сейчас. До конца. Без всяких "но" и "если". Поняла?
— Может… не сейчас?
Она шепчет это, и этот звук, как слабый ветерок, который пытается потушить лесной пожар. Я вижу, как в её глазах, затуманенных той же страстью, что и мои, проступает страх. Что-то новенькое. Непривычное. Она боится? Боится меня? Боится того безумного животного, в которого она сама же меня превратила своим дерзким любопытством?
Эта мысль должна остановить меня. Должна... но нет. Она лишь подливает масла в адский огонь внутри. Этот страх… он делает её реальной. Хрупкой. Уязвимой. Не просто дерзкой, а живой, слабой в моих руках. Это то, чего я жаждал подсознательно – сорвать с неё все маски, всю эту браваду, и увидеть то, что скрывается под ней. Настоящую её. И вот она.
Кажется, меня уже не оттащить. Луна ли, судьба создали этот проклятый союз. Не знаю. Но я получил её такую, какой она сейчас есть: сбитую с толку, распалённую, испуганную. Щедрый подарок. И я возьму его. Весь. Без остатка.
— Нет, — мой голос звучит низко, но это уже не рык. Это окончательный, железный приговор. — Я сделаю тебя своей. Я так хочу.
Мои руки, которые только что сжимали её бёдра, поднимаются. Уверенно, без тени сомнения, они накрывают её грудь через тонкую ткань лифчика. Она вся вздрагивает, и издаёт долгий, сдавленный стон. Звук этот проникает прямо в позвоночник, зажигая там новую волну жгучего желания.
Я тяну её на себя, и она податливо, почти безвольно падает, пока её грудь не оказывается прямо перед моим лицом. Мой взгляд прикован к кружеву, за которым скрывается голая кожа. Медлительности нет. Движения резкие, точные. Я срываю лифчик вверх, обнажая её.