Клеймо зверя

Глава 10. Элла

Герман отрывается так же внезапно, как и начал, оставляя мои губы распухшими, горячими, а в голове – густой, сладковатый туман. Его рука с моей шеи не убирается, только ослабляет хватку, и большой палец проводит по пульсирующей артерии – медленно, почти задумчиво.

Дыхание у него прерывистое, глаза всё ещё горят этим нечеловеческим голубым огнём, в котором смешались ярость, голод и что-то ещё, от чего у меня сводит живот.

— Полезай в машину, — его голос хриплый, низкий, и каждое слово звучит как приказ, от которого по коже бегут разряды. — Быстро. Пока я не передумал и не лишил тебя девственности прямо на этом капоте.

Он бьёт ладонью по холодному металлу рядом с моим бедром, и звук отзывается гулким эхом где-то глубоко внутри меня.

— И поверь, завтра об этом будут трепаться по всем трешовым новостям Питера. «Больной мужик трахнул тёлку прямо на трассе.»Звучит, да?

Он усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья. Только обещание. Тёмное, порочное, от которого между моих ног предательски пульсирует, становясь влажно и тепло. Чёрт, чёрт, чёрт. Я должна возмутиться, дать пощёчину, поставить его на место. Но ноги будто приросли к асфальту, а взгляд сам тянется к его губам, на которых ещё блестит моя слюна.

— Я не буду нежным, Элла, — он наклоняется ещё ближе, и его слова, обжигающие, падают мне прямо в ухо. — Это будет грубо. По-звериному. Я буду брать то, что мне принадлежит. Так, как мне хочется. Поняла?

Да. Я поняла. И от этих слов внутри всё сжимается и тут же разжимается, проливаясь по ногам горячей, стыдной волной. Я чувствую себя абсолютно ненормальной. Извращенкой, которую возбуждает угроза быть взятой силой. Этим… животным.

Я облизываю губы, чувствуя на них солоноватый привкус крови – он искусал их. И вспоминаю свои же хвастливые слова о том, что я уже целовалась. Да, это было. С сыном отцовского партнёра, на выпускном. Тот поцелуй был милым, неловким, щенячьим облизыванием по сравнению с тем поглощением, что случилось у меня с Германом. Приятно? Да. Но не то. Не это всепоглощающее пламя, после которого кажется, что сгорела дотла.

И я просто ненавижу себя в эту секунду. Потому что мне дико, безумно интересно – а каково это? Отдаться ему. Герману. Этому альфа-динозавру, для которого я всего лишь собственность, грёбаная обуза, которую нужно пометить и подчинить.

Не глядя на него, я обхожу машину. Ноги слегка подкашиваются. Я открываю дверь и плюхаюсь на переднее пассажирское сиденье. Кожа холодная, а я горю.

Очень-очень хочу попробовать этот дикий секс.

Мысль проносится чётко и ясно, заглушая внутренний голос, который пытается кричать о благоразумии. Отец держал меня в такой строгости, в таком стерильном мире, где даже мысль о парне казалась преступлением. А теперь… теперь появился он. И все запреты, все страхи превращаются в одно сплошное, липкое, сладкое любопытство.

Я быстро, искоса бросаю на него взгляд, пока он заводит двигатель. Широкие плечи, сильные руки на руле, профиль, высеченный из камня. И мой взволнованный, похотливый мозг тут же задаёт главный, животный вопрос: насколько он огромен? Поместится ли в меня? Я же… я же девственница. Будет больно или... приятно? Или он порвёт меня на части?

Герман уже сидит за рулём, машина срывается с места с низким рыком. Он не смотрит на дорогу. Его взгляд – тяжёлый, пристальный – пригвождён ко мне.

— О чём задумалась? — его голос режет тишину салона.

Я вздрагиваю, пойманная на месте преступления.

— Да так… ни о чём, — выдыхаю я, отводя глаза в окно, где мелькают огни.

Чувствую его взгляд на своей щеке, на шее, на плотно сжатых бёдрах. Прикусываю нижнюю губу, и слабая боль от укуса заставляет меня содрогнуться.

Господи, Элла… ты... ты извращенка. Ты думаешь о том, каким образом его член поместится в твоей вагине. Тебе не кажется это слишком?

Слишком. Безумно. Опасно. Но любопытство – липкий, грешный червь – точит изнутри. Оно сильнее.

Я снова бросаю взгляд. На этот раз – вниз. На плотную ткань его брюк в области ширинки.

Дыхание перехватывает.

Там… там явная, внушительная выпуклость. И сейчас он выглядит воистину угрожающе. Большой. Толстый. Дубина.

В голове мгновенно вспыхивает картинка: этот… этот монстр… внутри меня. Грубо, по-звериному, как он и обещал.

От этой мысли становится душно. Сердце колотится так, что, кажется, он его слышит. Я резко, почти болезненно, отворачиваюсь к окну, уставившись в темноту горящим от стыда и возбуждения взглядом, чувствуя, как по моим внутренностям разливается пожар.

Он ничего не говорит. Машина продолжает нестись по трассе. Мотор рычит под капотом, а в салоне висит гулкое, наэлектризованное минутное молчание. Я смотрю в боковое стекло, стараясь уловить в мелькающей темноте хоть что-то, что отвлечёт от безумия, которое творится у меня внутри.

От Германа исходит жар. Буквально физическая волна, бьющая в левый бок. Я чувствую каждый его вдох, каждое микроскопическое движение. И этот запах… его собственный. От него кружится голова и предательски пульсирует в самом низу живота.

Герман смотрит на дорогу, но напряжение между нами не ослабевает, а лишь сгущается. Его пальцы постукивают по рулю.

— Не переживай, — отвечает он низким, спокойным голосом, и от этого ещё более устрашающим. — Поместится.

Я замираю, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Твои внутренние мышцы растянутся, — он продолжает, и в его тоне проскальзывает отвратительное, самодовольное знание, — как раз под мой размер.

Он бросает на меня быстрый взгляд, и угол его губ медленно, мерзко ползёт вверх. Усмешка. Такая же властная и наглая, как и всё в нём. В этот момент мне так ясно представляется настоящая, увесистая дубина в руках и звонкий удар ею по его самоуверенной башке. Чтобы треснуло.

— Я ни о чём таком не думала, — бурчу я, вжимаясь в сиденье и упрямо продолжая смотреть на тёмную ленту асфальта, уходящую в лесную глушь.

Он тихо смеётся. Звук густой, бархатный и полный презрения.

— Не ври, Элла. Я вижу, как ты на меня смотришь. Боковым зрением. Боязливо и жадно. Я чувствую запах твоего возбуждения. Сладкий, пряный. Он витает в этой машине, как дым после выстрела. И знаешь, что он со мной делает? — Он делает паузу, и я невольно задерживаю дыхание. — Он подстёгивает моего внутреннего зверя. Ты одним своим взглядом, одним этим… ароматом бросаешь ему вызов. И ему уже невмоготу. Ему хочется схватить тебя, повалить, вонзить в тебя клыки и… присвоить. Как можно скорее.

Слова пронзают меня, как дротики. И каждое достигает своей цели. Я чувствую, как сгораю от стыда. От того, что он всё знает. Видит насквозь.

— Ты – животное, — выдыхаю я, почти беззвучно. Силы на гневный крик нет, только на этот шёпот, полный отвращения и… признания.

И снова смотрю на него. На этот профиль, выточенный из камня. Уголки его губ всё так же подняты. Эта усмешка сводит меня с ума.

— Ты себе не представляешь, насколько, — отвечает он, и голос его теряет насмешливый оттенок, становясь глухим, напряжённым. — И сейчас… сейчас я просто не могу игнорировать это. Твой запах. Твой вызов. Тебя. Я не знаю, что с этим делать. С этой… потребностью. — Он замолкает, и его взгляд становится отстранённым, будто он смотрит куда-то вглубь себя, на что-то уродливое и неконтролируемое. — Кажется, ты и вправду моё проклятье.

В его словах вдруг звучит не привычная злоба, а усталое, почти потерянное признание. Это задевает что-то глубоко внутри, пробивает броню моего собственного гнева.

— Тогда почему? — спрашиваю я, и мой голос звучит тише. — Почему ты не поставил метку на какой-то другой? На какой-то из ваших… чистокровных. Почему ты позволил этой… связи случиться со мной?

Он резко поворачивает голову. Его глаза, только что погружённые в себя, вспыхивают ледяным, яростным огнём. Он смотрит на меня так, будто я ткнула его в открытую рану.

— Потому что я ждал, — вырывается у него, а слова звучат отрывисто, хрипло. — Я хотел настоящей связи. Не просто физической метки, как делают все в нашем клане. Блок для потомства, договор для силы… Я был готов ждать свою волчицу. Годами. Хоть всю жизнь. Несмотря на то, что наш клан чтит чистокровность, я решил… довериться луне. Судьбе. Инстинкту, чёрт возьми.

Он снова смотрит на дорогу, его челюсть напряжена.

— Но, как видишь, — он бросает в мою сторону короткий, ядовитый взгляд, — из этого не вышло ничего хорошего.

«Ах вот как, ничего хорошего?» — вибрируют его слова и отдаются в висках тупой, унизительной болью. Я – это "ничего хорошего"? Я – ошибка, на которую он напоролся, пока ждал свою идеальную сказку?

— Ну так разорви её! — шиплю я, и голос дрожит от нахлынувшей горечи, от обиды, которая пересиливает даже страх. — Разорви эту чёртову связь и катись к своей идеальной, чистокровной волчице! Понятно? Освободи нас обоих!

Он резко давит на тормоза. Машина с визгом резины съезжает на обочину, подбрасывая нас на сиденьях. Локи на заднем сидении с испуганным визгом просыпается и поджимает хвост.

— Не могу, чёрт возьми, не могу я теперь этого сделать! — орёт Герман, и его рёв наполняет салон, становится физически густым и давящим. Он бьёт ладонью по рулю, и пластик трещит. Кажется, сама машина содрогается от его ярости. Локи начинает жалобно, испуганно поскуливать.

— НЕ ОРИ! — ору я в ответ, впиваясь в него взглядом, сама удивляясь своей внезапной смелости. Адреналин и обида творят чудеса. — Локи сейчас обосрётся на твоё сиденье от страха, и я убирать его дерьмо не буду! Ты слышишь? Успокойся!

Герман замирает. Его могучая грудь тяжело вздымается. Он медленно, очень медленно поворачивает голову ко мне, потом – к Локи, который притих, прижав уши и глядя на нас преданными, полными ужаса глазами. Взгляд Германа – это смесь ярости, абсолютного безумия и какого-то дикого, нелепого недоумения.

— Вот, — говорит он тише, но каждое слово налито тяжестью, — Вот, чёрт возьми, что я получил. Вместо вечной, благородной связи – геморрой на полжизни. Вместо волчицы, которая бы гордо шла рядом… тебя. И твоего трусливого пса, который срёт от одного моего крика. Идиллия, блядь.

Его слова режут без ножа. Я – помеха для его высокомерного, идеального мира.

— Ненавижу тебя, — шепчу я, отворачиваясь к окну.

Лес за стеклом плывёт в слепых, чёрных пятнах. И чувствую – подступает ком к горлу, а глаза начинают предательски жечь. Чёрт, чёрт, чёрт.Эти тупые слёзы. Сейчас они прольются, и он это увидит. И это будет последней, самой унизительной каплей. Никогда меня так ещё не унижали. Никто не заставлял чувствовать себя настолько грязной, ненужной ошибкой, браком, который нельзя вернуть. И как, КАК после всего этого во мне ещё может гореть этот постыдный интерес к нему? Он – чудовище. Настоящее, первобытное чудовище в дорогом костюме и кожаном салоне.

Тишина в машине становится тяжёлой и даже Локи перестает скулить. Только тяжёлое, сдавленное дыхание Германа нарушает её.

Потом он вздыхает. Длинно, с надрывом, будто выпуская из себя всю ярость, весь пар. И когда он снова начинает говорить, его голос звучит иначе. Глухо, устало, без злобы, но с какой-то... неотвратимостью.

— Я правда не могу теперь ничего с этим сделать, — говорит он, глядя прямо на тёмную дорогу. — Ни разорвать, ни выжечь, ни забыть. Теперь… теперь я буду хотеть только тебя. Только твой запах, твой смех, твоё едкое, колючее хамство. Я буду просыпаться и засыпать с мыслью о тебе. И поверь мне, Элла, — он бросает на меня быстрый, пронзительный взгляд, в котором горит что-то безнадёжное, — нет никакого способа от этого избавиться. Ни для тебя. Ни для меня. Даже твоя смерть не принесёт облегчения. Скорее, я сдохну вслед. Потому что ты теперь… моё проклятие. Поняла?

Он издаёт короткий, горький смешок, в котором нет ни капли веселья.

— Вот такой ироничный подарок судьбы. Тот, кто хотел истинной, божественной связи с волчицей… получает её. Но с полукровкой. С строптивой, несчастной, человеческой девчонкой, которая боится собственной природы.

Он поворачивается ко мне. Его лицо в полумраке салона кажется жёстким, решительным, и каким-то... безрадостным.

— Но что есть, то есть. Я принимаю это. Принимаю тебя. Теперь ты – моя. Не идеальная. Не желанная изначально. Но – моя. И нам обоим придётся с этим смириться. Потому что это работает в обе стороны. Ты тоже уже не сможешь избавиться от меня. Никогда. Даже если будешь кричать о ненависти и плакать у окна. Твоя душа, твоя кровь… они уже тянутся ко мне. Как и мои – к тебе. Это – данность. Наша общая клетка.

Он снова заводит двигатель. Рычание мотора звучит приглушённо, покорно. Машина плавно съезжает на асфальт и набирает скорость.

Мы молчим.

Молчим долго, тяжело, почти осязаемо. Мотор гудит ровно, за окном мелькают редкие одинокие огни. Локи, успокоившись, снова сопит на заднем сидении. В салоне висит эта странная, новая тишина – не враждебная, но и не мирная. Скорее… фатальная..

Чтобы разбить это гнетущее молчание, чтобы хоть как-то уколоть его, вернуть себе крупицу контроля, я поворачиваю голову. Его профиль в свете приборной панели всё такой же суровый и неприступный.

— И сколько тебе, альфа-динозавру, лет, если не секрет? — спрашиваю я, и мой голос звучит нарочито небрежно.

Он медленно поворачивает голову. Его взгляд – холодный, оценивающий, полный такого безразличного превосходства, будто он смотрит не на человека, а на назойливого жука, ползущего по его дорогой обивке.

— Я же говорю – хамка, — произносит он низко, без интонации. — Маленькая, ядовитая заноза. Которую я рано или поздно вытащу и поставлю на место. И, признаться, — в его голосе вдруг проскальзывает знакомый, опасный, бархатный оттенок, — я уже в предвкушении, как вытрахаю из твоего едкого, милого ротика всю эту дерзость. До последнего язвительного словечка.

Я фыркаю, снова отворачиваясь к окну, но щёки предательски горят.

— На правду не обижаются.

Он издаёт короткий, резкий, почти истеричный смешок.

— Так сколько?

— Тридцать пять.

Я не могу сдержаться и закатываю глаза так, что, кажется, они заходят на лоб. Девятнадцать. И тридцать пять. Шестнадцать лет разницы. Целая пропасть. Целая жизнь, которую он прожил, пока я росла.

«Динозавр», — мысленно повторяю я с горьким удовлетворением. Была же права.

— Помрёшь быстрее, — бросаю я в пространство, косо поглядывая на него. Усмешка сама собой тянет уголки губ. Пусть знает.

И тут происходит нечто неожиданное.

Он запрокидывает голову назад и заливается смехом. Настоящим, громким, грудным хохотом, который сотрясает его широкие плечи и заполняет весь салон. Он смеётся так искренне, так заразительно, что у него на глазах выступают слёзы. И, бог мой, я не могу отвести взгляд. В этом смехе нет злобы, нет насмешки. Есть что-то дикое, свободное и… живое. Я застываю, заворожённая этой внезапной трансформацией. Он прекрасен, когда смеётся. Опасно, невыносимо прекрасен.

— Господи… — выдыхает он, утирая пальцем уголок глаза. — Не знаю, откуда у Белова такая дочь, но, чёрт побери… Кажется, я умру быстрее не от возраста, а от того, насколько ты абсурдна! Токсичный, очаровательный абсурд. — Он качает головой, и смех постепенно сходит на нет, оставляя на его лице лёгкую, уставшую улыбку. — Но если уж завела речь о смерти… я – оборотень. Старею и живу иначе. Так что эта пропасть очень скоро станет просто… незаметной ступенькой.

Я фыркаю, не удостаивая это ответом. Всё, разговор окончен. Он задрал. Пусть молчит и везёт. Я упираюсь лбом в холодное стекло и закрываю глаза, пытаясь отгородиться от его присутствия, от его смеха, от всего.

Машина едет ещё с полчаса, сворачивая с широкой трассы на более узкие дороги, потом на гравийку. Шум меняется. Я открываю глаза.

Мы въезжаем в посёлок. Совсем не такой, как я представляла. Никаких бетонных коробок, стальных и стеклянных конструкций, в духе холодного, стерильного модерна, который так любит отец. Здесь всё иначе.

По обе стороны улочки, освещённой старомодными фонарями с тёплым жёлтым светом, стоят дома. Настоящие, большие дома из тёмного, лакированного бревна или массивного бруса. У некоторых – резные наличники, у других – просторные террасы. Крыши крутые, чтобы снег не задерживался, из тёмной черепицы или дранки. Сквозь большие, панорамные окна виден уютный свет, отсветы каминов. Чувствуется запах дерева, даже сквозь стекло машины. Это не бедность. Это… стиль. Осознанный, дорогой, какой-то первозданный и укоренённый. Эко-поселение для тех, у кого есть деньги и вкус отвергать городской шик. Для тех, кто хочет быть ближе к лесу. К своей природе.

Машина Германа, эта блестящая городская хищница, кажется здесь немного чужеродной, но в то же время… она здесь своя. Как и он сам. Могучий, современный, но с корнями, уходящими в ту самую темноту, что окружает этот посёлок плотным кольцом сосен.

Снег хрустит под колёсами, и мы останавливаемся.

Перед нами дом. Огромный, из массивного тёмного бруса, в два этажа, с широкой крышей, на которой лежат шапки пушистого снега. Невысокий забор из камня. Как будто здесь нечего скрывать. Или как будто скрывать здесь уже не от кого.

— Приехали, — говорит Герман. Его голос звучит в тишине резко. Он поворачивается ко мне, и его голубые глаза в полумраке светятся холодным, отчуждённым светом. — Добро пожаловать в свою новую клетку. И постарайся… — его взгляд скользит к Локи, — чтобы твой пёс не сильно обосрался у меня дома. А то придётся убирать тебе самой. На коленях. Тряпкой.

Сердце ёкает от злости. Он специально. Всегда специально.

— Да пошёл ты, — выдыхаю я, и, не сдержавшись, показываю ему язык. Детский, дурацкий жест, но чертовски удовлетворительный. Я вижу, как его бровь дёргается.

Не дожидаясь, пока он обойдёт машину и сделает вид, что помогает даме выйти (какая ирония!), я резко толкаю дверь и вываливаюсь в снег. Холод сразу обжигает щёки. За мной выпрыгивает Локи, трясёт шерстью, потягивается и с любопытством обнюхивает незнакомую территорию.

Да, дружок, пока мы с этим тираном орали друг на друга, ты сладко спал на сиденье с подогревом. Повезло тебе.

Герман тем временем грубо вытаскивает мой чемодан из багажника. Он ставит его на снег, и его нос, тот самый, гордый и прямой, заметно морщится.

— Надеюсь, ты там не притащила какую-нибудь… падаль? — спрашивает он, глядя на меня с отвращением. — Или свои вонючие кроссовки? Запах будет въедаться в дерево на года. Я это чувствую уже сейчас.

Вспоминаю, как впопыхах засунула в чемодан всё подряд, включая те самые кроссовки, в которых мы с Локи вчера гуляли. Уголки губ сами ползут вверх.

— Всё под контролем, альфа, — заявляю я сладким голосом. — Ароматерапия для твоего изнеженного обоняния.

Он закатывает глаза с таким видом, будто уже видит всю картину целиком и просто смирился с неизбежным бардаком, который я внесу в его упорядоченную жизнь. Кажется, он хочет что-то ещё сказать, но в этот момент я замечаю – за нами наблюдают.

Из тени дома, с широкой крытой террасы, на нас смотрят. Их несколько. Мужчины и женщины. Они стоят неподвижно, как статуи, и в темноте горят их глаза. Не янтарным огнём, как у стаи отца. У них глаза горят по-разному: у кого-то жёлтым янтарём, у кого-то холодным зелёным светом, у кого-то – голубым. Но все они – оборотни. Чистокровные. Я не вижу ни одного человека, ни одного полукровки. Здесь только они. Их стая. Их клан. Воздух становится гуще, насыщенный этим диким, коллективным присутствием.

Мы с Германом делаем несколько шагов к дому по утоптанной тропинке. Локи жмётся к моим ногам. Взгляды этих людей тяжёлыми гирями ложатся на меня, сканируют, взвешивают, оценивают. Во мне всё сжимается.

И тут из толпы выходит женщина. Высокая, статная, с седыми, убранными в тугой узел волосами и лицом, в котором читается та же железная воля, что и у Германа. Его мать. Должно быть.

— Кого ты привёз в наш дом, сын? — её голос низкий и звучный, а взгляд – острый, и пронзительный, сверлит меня, как дрелью.

Герман открывает рот, чтобы ответить.

— Это моя…

Но он не успевает.

Из-за спины его матери, резким, яростным движением, проталкивается вперёд девушка. Молодая, может, чуть старше меня. Длинные волосы цвета воронова крыла, собранные в сложную косу, падают на спину. Её фигура гибкая и сильная, как у хищницы. И её глаза… её глаза, тёмные и огромные, горят таким чистым, неразбавленным зелёным светом, что становится страшно. Но не это пугает больше всего. Пугает её взгляд. Он не просто настороженный. Он враждебный. Звериный. Полный такой лютой, первобытной ненависти, что у меня по спине пробегает холодный пот.

И эта девушка – эта волчица – делает рывок. Не ко мне. К Герману.

С дикой скоростью она оказывается перед ним, её руки впиваются в его плечи, и она буквально бросается на него, прижимаясь всем телом. Её губы жадно, почти отчаянно находят его губы в поцелуе, который кажется не столько нежным, сколько… заявляющим права. Будто она делала это тысячу раз. Будто это её законная территория.

И Герман… замирает. Я вижу, как его плечи напрягаются, как его руки остаются висящими вдоль тела, не обнимая её, не отталкивая. Он шокирован. Ошеломлён. Это написано на каждом мускуле его лица.

А у меня внутри всё обрывается. Сердце – эта глупая, предательская мышца – сжимается в один тугой, болезненный комок. Боль острая, неожиданная и постыдная. Я чувствую, как кровь отливает от лица. И я не могу отвести взгляд от этой сцены.

Но, через силу... мне удаётся оторваться от этого ужасного зрелища. Бросаю взгляд на остальных – на его мать, на других оборотней, стоящих на террасе, – вижу то же самое. Шок. Недоумение. Смущение. Их лица не выражают одобрения. Они смотрят на эту девушку так, будто она нарушила какой-то древний, незыблемый закон.

Что… что, чёрт возьми, сейчас происходит?

😄 Дорогие читатели!

С 8 Марта вас! 🌷 Пусть сегодня холодильник магическим образом заполняется вкусняшками, дети/котики/кактусы ведут себя как запрограммированные ангелы, а чашка кофе остаётся горячей ровно столько, сколько нужно для полного счастья! 💃

Пусть цветы дарят не только вам, но и… вашему WiFi-роутеру (чтобы связь не подводила в нужные моменты)! 📶✨ А ещё желаю, чтобы хоть сегодня утюг, пылесос и стиральная машина собрали профсоюз и решили: «Отдыхаем! Хозяйка тоже человек!». 🎉

Вы – не просто прекрасные. Вы – космического уровня крутые! 🚀💫

С праздником! Пусть весна в душе танцует калинку-малинку даже в понедельник! 😉💖

»»————- ✳ ————-««

Приглашаю вас в ещё одну крутую историю нашего моба: "Ты пламя в моей тьме" от Юлии Кажановой 🎉

https://litnet.com/shrt/O6jD

Глава 11. Элла

Время будто застывает в ледяном оазисе. Звук хрустящего снега под моими ботинками, тихое дыхание Локи у ноги – всё это растворяется в гулком гуле крови в ушах. Я смотрю, как её пальцы впиваются в ткань его пальто, как её тело прилипает к его, и чувствую, как что-то рвётся у меня внутри. Что-то глупое, зародившееся в салоне машины под звуки его смеха с этими... обжигающими поцелуями.

А потом время летит вперёд.

Герман отрывается от неё одним резким, мощным движением плеч, будто сбрасывая с себя тяжёлую тушу. Звук негромкий, но отчётливый – шорох ткани и лёгкий всхлип.

— Кристина! Что ты себе позволяешь?! — его голос прорывается низким, звериным рёвом. Он не кричит. Он рычит. Это звук, исходящий из самой глубины груди, вибрирующий в холодном воздухе и заставляющий мелко дрожать мои колени.

Девушка – Кристина – отшатывается, но не падает. Её прекрасное лицо искажает гримаса боли и ярости. Зелёные глаза, всё ещё пылающие, сверлят уже не его, а меня. Мне кажется, ещё чуть-чуть, и она вцепится мне в глотку.

— Все эти три года… — её голос дрожит, срывается на хриплый шёпот, полный горького яда. — Для тебя они ничего не значили? Я ждала. Я была рядом. А ты… увидел эту? Какого-то че