Клеймо зверя

Глава 9. Элла

Сердце колотится где-то в горле, громко, неровно, заглушая всё. Я плотнее закутываюсь в толстовку, которая теперь пропитана его запахом, и это сводит меня с ума. Мне стыдно. Горячо, мучительно стыдно.

Это должно было быть игрой. Всего лишь игрой. Дразнить его, альфа-динозавра, наблюдать, как в его глазах вспыхивает раздражение и та темнота, что я так наивно считала просто суровостью. Я хотела понять, что чувствует женщина, которую целует такой мужчина. Тот, чьи руки могут разорвать в клочья, чьё тело – монолит мускулов, а взгляд способен заморозить кровь.

Но я не знала. Не знала, что один его поцелуй сметёт все границы. Что его губы, грубые и требовательные, будут жечь сильнее любого огня. Что его руки на моей коже оставят не синяки, а живое, пульсирующее ощущение, от которого сводит живот. Я не думала, что его вкус – что-то тёмное, пряное и безумно приятное – станет для меня единственным наркотиком. Я не ожидала, что от одного его запаха, когда он прижал меня к сиденью, в висках застучит, а всё тело станет мягким и податливым, будто лишённым костей.

Это превратилось в безумие. Стремительное, всепоглощающее. То, что начиналось как эксперимент «а что, если?», стало свободным падением в чёрную дыру, где не было ничего, кроме его рук, его губ, его тяжёлого дыхания на моей шее. Я потеряла себя. Перестала быть Эллой, которая всё контролирует, которая всегда на шаг впереди. Я стала просто – его. Желанием, плотью, готовой отдаться.

И если бы не этот проклятый стук… Если бы не они…

Я резко выдыхаю, сжимая пальцы в кулаки под тканью. Глаза невольно скользят вниз, к расстёгнутой молнии джинсов, к тому месту, где тонкая ткань трусиков всё ещё влажная, прилипшая к коже. Там пульсирует. Настойчиво, требовательно. Напоминая о том, как его язык едва коснулся меня, и мир бы взорвался белым светом.

Безумие. Это чистое, неописуемое безумие. Он – подавляющий. Его присутствие заполняет собой всё пространство, давит, лишает воли. И я… я потекла. Как последняя, отчаянная сука. От его прикосновений, от его рычащего голоса, от осознания того, что этот опасный, неконтролируемый зверь хочет именно меня.

Как вообще можно так хотеть чудовище?

Вопрос крутится в голове навязчивый и болезненный. Он же оборотень. Как мой отец. Как вся моя проклятая стая, от которой я с самого начала хотела сбежать. И он – альфа-динозавр, как я его мысленно назвала – он ненавидит таких, как я. Полукровок. Слабых. Человеческих. Он это дал понять без слов, одним взглядом, полным холодного презрения.

Но тогда… почему? Почему этот поцелуй был таким… истинным? В нём не было ненависти. В нём был голод. Звериный, всепоглощающий. Он хотел не просто трахнуть меня. Он хотел сломать, поглотить, стереть в порошок и вдохнуть в себя. Я это чувствовала на клеточном уровне. Каждая частица моего тела кричала ему в ответ.

Неужели… это оно? Те самые дурацкие легенды об истинных парах, которые в стае рассказывают щенкам? Эта химия, против которой бессильны и разум, и страх, и вся моя выстраданная независимость?

Я резко отвожу взгляд от окна, бросаю его на Локи. Он сидит у двери, напряжённый, низко рычит, не сводя янтарных глаз с группы мужчин на улице. Вижу только спину Германа – широкую, мощную, обтянутую тёмным пиджаком, который, кажется, вот-вот лопнет по швам от напряжения его мускулов. Дикий. Неприрученный. И… чертовски красивый. Не красотой журнальной обложки. Красотой утёса, бури, хищника в прыжке.

Чёрт, Элла, о чём ты думаешь? Соберись!

Делаю глубокий, дрожащий вдох. Пальцами, которые не слушаются, застёгиваю джинсы. Ткань трусиков всё ещё влажная, навязчиво напоминая о том, чем всё могло закончиться в той машине. Потом. Подумаю об этом потом. Сейчас нужно выжить. А чтобы выжить, нужно взять инициативу. Он приказал сидеть. Но разве я когда-нибудь кого-то слушалась?

— Сиди тут, Локи. Я скоро, — шепчу я, на секунду касаясь его шелковистой головы. Страж девственности из него, конечно, так себе. Но он – мой друг. И его рычание сейчас – единственное, что напоминает мне, что у меня всё ещё есть своя воля.

Без лишних раздумий я открываю дверь и выхожу.

Вечерний холод бьёт по лицу, обжигая горячую кожу. Я его не чувствую. Вижу только его. Германа. И нескольких незнакомых мужчин вокруг него. Воздух колется от скрытой агрессии, напряжения, которое вот-вот сорвётся в драку.

Я иду. Твёрдо. Не обращая внимания на тяжёлые, оценивающие взгляды, скользящие по мне. Подхожу почти вплотную. Мой шаг заставляет Германа резко обернуться.

Его голубые глаза вспыхивают в полумраке, как глаза волка в свете фар. В них – шквал эмоций: ярость, невероятное, сокрушительное изумление и что-то ещё… что-то тёмное и обжигающее, от чего у меня перехватывает дыхание. Он выглядит так, будто готов меня убить, запаковать в мешок и выбросить с ближайшего моста. Или… или сделать именно то, что мы не успели в машине.

Страх. Он острый, холодный, приятный. Он смешивается с возбуждением в густой, дурманящий коктейль. Я сглатываю, чувствуя, как новая волна тепла растекается между ног. Да, я окончательно и бесповоротно сошла с ума.

— Добрый вечер, — звучит мой голос. На удивление спокойный, почти ледяной. Я делаю ещё шаг, сокращая дистанцию до опасной. До интимной.

Герман не шевелится. Он просто смотрит. Его взгляд – физический вес на моей коже.

— Меня зовут Элла. Я… — голос слегка дрогнул. Чёрт. От его молчаливого взгляда внутри всё сжимается, а потом разливается та самая, предательская слабость. — Я – пара Германа.

Повисает тишина. Слово "пара" висит в воздухе тяжёлым, невозможным признанием. Двое из незнакомцев переглядываются, их лица меняются с враждебных на откровенно любопытные. Я не чувствую от них прямой угрозы. Больше… недоумение. Изумление.

И тут, словно из трещины в самой реальности, появляется она.

Проталкивается между мужчинами легко, будто их и нет. Девушка. На вид – подросток. Невысокая, в потрепанной дублёнке, под шапкой огненно-рыжие волосы. Когда она подходит ближе, я различаю россыпь веснушек на бледной коже и глаза цвета лесного ореха – умные, старые не по годам и полные острого, живого интереса.

Она смотрит прямо на меня. Потом – на Германа. И губы её растягиваются в широкой, лукавой улыбке.

— У Альфы клана Зверевых появилась истинная пара? — её голос звонкий, чуть насмешливый. Она делает театральную паузу, обводя меня с ног до головы оценивающим взглядом. — И эта пара… человек?

Вопрос повисает в воздухе. Я вижу, как спина Германа напрягается от её слов. Он словно сейчас взорвётся. Или сломает мне руку. Или и то, и другое.

Но он не делает ни того, ни другого. Его широка и тяжёлая рука внезапно ложится мне на талию. Прижимает. Уверенно, властно, будто ставя печать собственности. От его прикосновения по коже бегут мурашки, и всё внутри предательски сжимается от сладкого, и одновременно горького возбуждения. Ненавижу. Ненавижу эту реакцию.

— Она не человек, — говорит Герман. Голос низкий, ровный, но в нём – сталь. Он смотрит не на девчонку, а на мужчину, того самого, с усталым лицом. Как будто бросает вызов.

Я закипаю изнутри. Его рука на мне горит. Его слова как плевок в душу.

— Я – человек, — выдыхаю я, и мой взгляд впивается в его профиль. Я жду. Жду, чтобы увидеть трещину. И я вижу её. По его скуле пробегает едва заметная дрожь, словно под кожей бьётся жилка. Да, кажется, он станет не просто белым, как я, а седым. И пусть. Так ему и надо.

— Не человек! — он рявкает это, поворачиваясь ко мне. Его глаза пылают так близко, что я отшатываюсь, но рука на талии железная, не отпускает. — Она… полукровка. Просто моя.

Он произносит это обыденно, будто констатируя погоду. "Просто моя". Но я вижу. Вижу, как это даётся ему с трудом. Словно каждое слово – гвоздь, который он забивает в крышку своего собственного гроба. Словно я – чума, смертельная зараза, которой он заразился, без возможности выздоровления. Он ненавидит это. Ненавидит меня. И тот факт, что его тело, его звериная сущность – против него, похоже, выбешивает его ещё больше.

Ублюдок. Всего несколько минут назад его губы жгли мои, а пальцы впивались в бёдра с такой силой, что остались отметины. А теперь я – "просто его полукровка". Презренная обуза.

Яркая, жгучая волна обиды и гнева поднимается к горлу. Хочется вырваться, ударить, закричать. Но его рука держит мёртвой хваткой мою талию. Я лишь посылаю ему самый убийственный взгляд. Весь мой гнев, всё презрение, всю боль я вкладываю в этот один взгляд. Пусть сгорит.

— Я не нанималась быть его парой, — говорю я громко, чётко, обращаясь ко всем. В голосе – вызов. — Так что если Герман найдёт способ избавиться от этого… проклятья, я с радостью воспользуюсь.

Раздаются приглушённые звуки. Кто-то крякает, кто-то резко откашливается. Я вижу, как эти странные люди прикрывают рот ладонями, плечи их подрагивают. Они смеются. Над моей наивностью? Над ситуацией? Или… или над тем, что я только что сказала?

Может, и правда есть способ? Какое-то противоядие от этой дурацкой химии? Я понимаю, что, возможно, сморозила чушь. Но терпеть такое отношение я не хочу. Я не просила этого. Не хотела. Он же альфа. Он бы мог… не знаю, поставить блок, связать себя с другой физической меткой. И всё. Не было бы этой его "нелюбимой получеловечки", которую при этом так и хочет трахнуть до потери пульса. Лицемер. Двуличный, высокомерный…

— Приятно познакомиться, Элла, — голос того мужчины, ну, того хмурого, спокойный и слегка насмешливый, разрезает тишину. Он бросает быстрый, говорящий взгляд на рыжую девчонку. — Я – Сергей Убиволков. Можно сказать… старый друг твоего жениха. Рад познакомиться с такой очаровательной молодой девушкой. Уверен, краски в жизни у Германа станут… насыщеннее.

Да, это стопроцентная издёвка. Сладкая, ядовитая. Я вижу, как челюсть Германа сжимается так, что, кажется, вот-вот хрустнут зубы. Мышцы на его шее напрягаются, как канаты.

Но в голове у меня застревает другое слово. Жениха. Он сказал – "твоего жениха".

Пфф… Какая чушь. Какой жених? Какой брак? Это даже не смешно. Это патология.

Скорее уж, будущие любовники и враги. Враги-любовники. Палач и жертва, которые не могут устоять друг перед другом. Так будет точнее. Так будет честнее.

Я стою, прижатая к его боку, чувствую жар его тела сквозь одежду, слышу его ровное, слишком контролируемое дыхание. Внутри всё бурлит – стыд, гнев, обида и та самая, проклятая, липкая тяга, которая тянет меня к нему, словно магнит.

— Ладно… довольно лирики.

Слова Сергея зависают в воздухе – тяжёлые, как свинец. И только сейчас, сквозь шум собственных эмоций, я наконец различаю истинное напряжение между ними. Не просто старые обиды. Не клановая вражда. Нечто… смертельное.

Мой взгляд скользит вниз, к его бедру. Кобура. А там… оружие. Не просто пистолет. Линии знакомые, слишком знакомые. Отец, в те редкие моменты, когда он говорил со мной как с равной, а не как с глупым ребёнком, показывал мне чертежи. Рассказывал.

Оборотня обычной пулей не возьмёшь. Свинец, сталь – это царапины, которые затянутся за минуты. Нужно особое ремесло. Кто-то из кланов ковал оружие, кто-то торговал редкими сплавами, добытыми бог знает где – в сопках, или в шахтах, куда не спускался человек. Сплав, способный нарушить нашу… их… чёртову регенерацию. Превратить царапину в смертельную рану.

Мой отец занимался недвижимостью. Строил для нихукрытия, убежища, целые кварталы, где они могли быть собой, не опасаясь чужих глаз. А Герман? Что продаёт его клан? Дичь? Шкуры? Или… или вот это? Оружие, что способно убивать его же вид? И, что более вероятно, Сергей и его люди – не соперники по бизнесу. Они охотники. А то, что в их кобурах – трофеи. Купленное у таких, как Герман.

— Я буду следить за вами теперь ещё пристальнее, за всеми вами.

Голос Сергея рубит тишину, холодный и методичный, как удар топора. Он не смотрит на меня. Его взгляд – кинжал, воткнутый прямо в Германа.

— И если то, о чём ты мне только что сказал – ложь, я заставлю тебя заплатить за неё. И помни, наши глаза повсюду.

Угроза повисает в воздухе, но Герман даже не шелохнулся. Но я чувствую, как каждый его мускул натянулся до предела. Как будто внутри него рвётся зверь, желающий уничтожить их.

— Я не позволю диким, необузданным тварям убивать направо и налево, сеять хаос. Вообще как-либо обозначать ваше существование. Вы – невидимки, и так должно быть всегда.

Дикие твари. Невидимки. Слова жгут, даже обращённые не ко мне. А не ко мне ли? Я сейчас часть этого "невидимого" мира? Или я для них просто человек-приманка, слабое место Альфы?

Рука Германа на моей талии сжимается так, что у меня перехватывает дыхание. Больно. Он впивается пальцами в кожу, будто хочет впечатать меня в себя, спрятать. Боится, что я сделаю шаг в их сторону? Что выберу "нормальных" людей, а не его, его звериную сущность? Дурак. Я не настолько наивна. Даже если бы я побежала – он достал бы меня из-под земли. Его звериное упрямство, эта одержимость "своим", я уже чувствую её кожей. Так к чему этот спектакль? Зачем это притворство, что я для него – просто обуза?

— Тебе показалось, — рычит Герман. Звук идёт не из горла, а из самой глубины груди, низкий, дребезжащий, разрывающий привычную реальность. Даже шум трассы глохнет перед этим первобытным звуком. — Не было ничего. И тем более – никого из моего клана. И прошу не появляться на моей территории.

Он говорит "прошу". Но в этом слове – обещание разорвать глотку.

Сергей лишь слегка наклоняет голову.

— Я предупредил. А дальше – всё на твоей совести, Герман.

Они разворачиваются. Плавно, синхронно, как хорошо слаженная команда. Идут к тёмным внедорожникам, притаившимся в тени дальше у трассы. Сергей кладёт руку на плечо рыжей девчонки – жест грубоватый, но по-отцовски привычный. Она оборачивается. Её глаза, эти не по-детски, умные глаза, находят меня в полумраке.

— Пока, Элла! — её голос звенит, как колокольчик, слишком жизнерадостный для этой мрачной сцены. Она машет мне рукой, и улыбка её широка и бесстыдна. — Мы ещё встретимся! Обязательно! Я запомню тебя, как первого человека в клане этих… немного диких оборотней.

Я не могу сдержать кривую усмешку. Чёрт побери, да она мне нравится! На вид – тринадцать, от силы четырнадцать. И её отец таскает её на такие "переговоры"? Он совершенно безумен. Но… если она хоть каплю похожа на меня в её возрасте, то, возможно, это единственный способ держать её под контролем. Держать рядом, где видно.

— Пока, — шепчу я одними губами, чтобы никто, кроме неё, не увидел.

И тут стальные руки, которые держали меня у себя на боку, разворачивают меня на 180 градусов. Резко, почти грубо. Спиной к уезжающим машинам, к миру "нормальных" охотников. Передо мной – только тёмная стена груди Германа. Он заслоняет собой весь мир, оставляя только себя.

Его рука грубо хватает меня за подбородок, пальцы впиваются в кожу, заставляя вздрогнуть от внезапной боли. Он вынуждает меня задрать голову, и я встречаюсь с его глазами. Они пылают в полумраке, и в них нет ни капли того холодного контроля, что был минуту назад. Там буря. Первобытная, необузданная.

— Ты действительно хочешь разбудить во мне зверя, Элла? — рычит он низко, наклоняясь так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах. Оно горячее, прерывистое.

Сердце колотится где-то в горле, но я не отвожу взгляда. Внутри всё сжимается – от страха, от гнева, от этого возбуждения, которое вспыхивает даже сейчас.

— Мне стало любопытно, кто эти люди, вот я и вышла… — мои слова звучат хрипло, потому что его пальцы всё ещё сжимают мой подбородок. — Я не сделала ничего такого!

Низкий, протяжный рык вырывается у него из груди – звук, который не может издавать человек. Глаза вспыхивают ярче, и я прямо чувствую, как волна агрессии исходит от него, плотная, почти осязаемая. Он готов меня убить в эту секунду. Или… или сделать что-то другое. Что-то, от чего у меня по спине бегут мурашки, а между ног предательски пульсирует.

Он привык, что все пресмыкаются перед ним. Дрожат, опускают глаза, немеют от одного его взгляда. Но я… я не чувствую этого трепета. Не чувствую священного ужаса перед альфой. Во мне поднимается только яростное, упрямое сопротивление. Пусть принимает новую реальность. Пусть эта реальность пробьёт ему его чёртову, высокомерную башку.

— Элла… — моё имя на его губах звучит как угроза и проклятье одновременно. — Если я злой, поверь, это ни к чему хорошему не приводит. И знаешь, что мне хочется сделать больше всего сейчас?

Его рука отпускает мой подбородок, но лишь для того, чтобы спуститься ниже. Широкая, горячая ладонь обхватывает моё горло. Я замираю. Он сжимает. Не чтобы перекрыть дыхание полностью, нет. Воздух ещё поступает, но это грубое, властное давление, напоминание о хрупкости, о том, что он может всё прекратить одним движением. Это унизительно. Это возбуждает. Чёрт возьми, как это дико возбуждает!

Я инстинктивно вцепляюсь пальцами в его плечи, в плотную ткань пиджака, чувствуя под ним стальные мускулы. Боясь? Да. Но и цепляясь. Боясь, что он отпустит. Боясь, что не отпустит никогда.

Он наклоняется ближе, а его губы касаются моего уха. Грубый и хриплый шёпот проникает прямо в мозг:

— Я бы задушил тебя за неповиновение прямо сейчас. Но знаешь… я бы и трахнул тебя за такое. Грубо. Как животное. И мне нравятся оба варианта. Поэтому… — его губы скользят по моей щеке к губам, — я буду душить. И трахать. Как ты того заслуживаешь.

И прежде чем я успеваю выдохнуть, выругаться, ударить – его губы впиваются в мои. Это не поцелуй. Это поглощение. Это нападение. Грубое, жадное, безумное. Его язык захватывает мой, его зубы царапают мои губы. В нём нет нежности, только дикое, яростное утверждение права. Права на меня. На мой рот, на моё дыхание, на моё сопротивление, которое тает под этим напором.

Мир сужается до точки. До жара его тела, прижимающего меня к холодному металлу машины. До его вкуса, до сжатия его руки на моём горле, которое пульсирует в такт бешеному стуку сердца. Голова кружится, ноги подкашиваются. Единственное, что меня держит – это он. Его тело, его железная хватка.