Чёрт. "Истинная пара" – это что, превращение в животное? В самца, который видит в своей женщине только ходячую, влажную дыру? Не этого я хотел. Я хотел… связи. Настоящей. А не этого похотливого безумия.
Нет. Я не хотел ничего. Особенно – её.
Поднимаю глаза. Её "стая" – жалкая кучка полукровок и оборотней с людьми – застыла у ворот. Александр, её отец, стоит, и по нему видно: он сдерживается из последних сил. Мышцы на его челюстях играют, кулаки сжаты. Словно он не знает древних законов.
— Если ты сделаешь ей больно… — начинает он голосом, полным отчаяния и ненависти.
Я перебиваю его, не в силах сдержать сарказм. Злость – хорошая маскировка для желания.
— А что я ещёмогу с ней сделать, кроме как трахать? — слова вылетают громко, чётко, нарочито цинично. — Вяленью её учить? Стихи читать? Она теперь для одной цели, Александр. И мы все это прекрасно понимаем.
В воздухе повисает тишина, наэлектризованная яростью. Мои ребята сзади напряглись, готовые в любой момент. Но её стая… они просто смотрят. С ненавистью, с отчаянием, но не двигаются. Они проиграли, и они знают это.
Перевожу взгляд на неё. На Эллу. Она стоит, выпрямившись, подняв подбородок. Словно королева на эшафоте. Но щёки… её бледные щёки заливает густой, стыдливый румянец. Он ползёт к ушам, к шее, исчезает под воротником куртки. И в голову, как удар током, врезается мысль, от которой кровь стынет и закипает одновременно: Она девственница.
Не просто молода. Не просто неопытна. Девственница. Чистая. И моя. Только моя. Зверь внутри воет от торжества и нетерпения. Он уже представляет, как рвёт эту невинность, как помечает её изнутри, навсегда. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони до боли. До крови.
Остановись. Она – проклятие. Ловушка. Не становись тем, кем она хочет тебя видеть – одержимым животным.
С трудом отрываю от неё взгляд, снова впиваюсь глазами в Александра. Он выглядит… не просто злым. Он выглядит сломленным. Он понял. Понял, что отдал свою дочь на растерзание, и ничего не может с этим поделать. В его глазах читается это отчаяние, эта горечь. И это… успокаивает. Немного.
— Проваливай отсюда, — цедит он сквозь стиснутые зубы. — И чтобы я больше не видел тебя здесь. Элла… — его голос даёт трещину, когда он смотрит на неё. — Будь на связи. Хорошо?
Она не отвечает. Только кивает, коротко, резко. Её взгляд прикован ко мне. В нём нет страха сейчас. Есть вызов. Горящий, яростный, обещающий, что это не конец. Что эта битва только начинается.
Я поворачиваюсь, давая спиной понять, что разговор окончен. Мои шаги по хрустящему снегу звучат громко, чётко.
— Идём, — бросаю ей через плечо, не оборачиваясь. — У нас долгая дорога. И тебе, девочка, придётся научиться меня слушаться. Быстро.
Иду к машине, в спину жжёт её взгляд. Я чувствую его. Я чувствую всё. Лёгкий скрип её чемодана на снегу, каждый отрывистый выдох, превращающийся в облачко пара. Даже лёгкий, едва уловимый звук застёжки на её дурацкой сумке. Мой зверь внутри ликует, он пьянеет от этой гиперсвязи, от того, что она здесь, рядом, в моём пространстве. А я… я просто хочу исчезнуть. Словно каждый нерв, каждый рецептор в моём теле вывернули наизнанку и настроили на эту полукровку. Её легче ненавидеть. В тысячу раз легче. Потому что альтернатива – признать эту животную, всепоглощающую тягу – невозможна.
И сквозь её запах, этот дурманящий микс шампуня, снега и чего-то исключительно её, пробивается другое. Едкий, удушливый запах псины.
Чёрт. Совсем забыл. Она со своей шавкой.
Резко разворачиваюсь прямо у чёрного борта внедорожника. Она замирает в двух шагах, а за её ногой, сливаясь с сумерками, маячит лохматый силуэт.
— Эта дрянь с нами не поедет, — говорю я, и мой голос звучит как приказ. Я смотрю на неё сверху вниз, впиваясь взглядом в её бледное, дерзкое личико.
Порядок. В моём мире должен быть порядок. Элла – это уже стихийное бедствие, сбой в системе. Привезти её – всё равно что впустить в стерильную операционную бродячую кошку. А вместе с её собакой… Это уже хаос, возведённый в абсолют. Беспорядок в квадрате.
— Вот как? — Она медленно приподнимает одну бровь.
На её губах играет та самая язвительная, уже знакомая до боли ухмылка. Та, от которой по спине пробегает холодок ярости и… чего-то ещё. Хочется стереть это выражение ладонью. Прижать её к холодному металлу машины и заставить забыть, как улыбаться. И тут же, на этом фоне вспыхивает, как кинокадр: её глаза, затуманенные, влажные, смотрящие на меня снизу вверх. В тот момент, когда…
Господи. Снова.
Я резко встряхиваю головой, отгоняя эти мысли. Но образ не уходит, он жжёт изнутри. Почему это кажется таким реальным? Почему я помнюто, чего никогда не делал?
— Твоя псина не поедет, — повторяю я, стискивая зубы. — Я и так везу тебя к себе, почти что из… снисхождения. Ты и есть главный хаос в моей жизни. Но эта тварь…
— Его зовут Локи, — перебивает она. Её глаза вспыхивают. Если бы она была чистокровной, они бы зажглись янтарным огнём. Но они просто сверкают. Досадно, обманчиво человечески. — И если он не едет, то и я остаюсь. Здесь.
Она разжимает пальцы. Чемодан с глухим стуком падает в снег. И затем, не сводя с меня глаз, полных вызова, она медленно, демонстративно садится на него и закидывает ногу на ногу.
Мой взгляд сам, против моей воли, скользит по линии её ног. Стройные, в обтягивающих джинсах. Слава богу, уже не в этих рваных. Но от этой мысли не легче. Потому что мой мозг тут же услужливо дорисовывает картину: как ткань рвётся под моими руками, как обнажается кожа под ней. Такая же бледная, фарфоровая, как её щёки? На этих юных, изгибающихся бёдрах?
Я сглатываю вязкую слюну, заполняющую рот.
«Контролируй себя. Просто дыши. Будь сильнее этого.»
— Или в вашей Динозавряндии не принято заводить животных? — раздаётся её голос, сладкий и ядовитый одновременно.
Мой мозг на секунду отключается. Динозавряндия?
— Что за чертовщину ты сейчас сказала? — вырывается у меня.
Смотрю на неё, пытаясь понять, откуда в этой юной голове рождаются такие абсурдные слова. Клянусь всем, что есть святого, я никогда не встречал ничего подобного. Она как дикое, непредсказуемое животное, которое ещё и разговаривает.
Она сидит на чемодане, как на троне, и пожимает плечами. Её улыбка становится ещё шире.
— Мне казалось, альфа-динозавры живут в подобных местах. В каменных берлогах. Со строгими правилами и без домашних питомцев.
Всё. Это всё. Терпение лопается. Единственное, о чём я могу думать сейчас, – это как выбить из неё эту дурацкую улыбку. Как трахнуть её так, чтобы она на неделю забыла, как сидеть. Чтобы она поняла, кто здесь альфа. Кто здесь хозяин.
— Мой дом, чёрт возьми, не приют для сумасшедших! — рычу я, и в голосе слышится отчаяние. Настоящее, гложущее отчаяние. За что? За какую провинность я заслужил это ходячее наказание? — Я не хочу, чтобы другие члены моего клана заразились от такой… несносной полукровки.
Последнее слово я произношу с особой ядовитостью. Нарочито, медленно, желая проткнуть её броню из дерзости. Напомнить ей, кто она. Напомнить мне, кто она.
Но она просто смотрит. Её улыбка не гаснет. Она не морщится, не отворачивается. Она принимает удар и… игнорирует его. Словно я бросил в неё бумажным шариком, а не отравленным кинжалом.
И в этот момент я понимаю с мучительной, унизительной ясностью: я не победил её. Я проиграл. Проиграл, стоя на пороге своего же автомобиля, пока эта девчонка восседает на своём жалком чемодане, как королева на руинах моей власти.
— Несносная… — шиплю я, уже не соображая, что вообще делаю.
Мысль погасла, остался только белый шум ярости и этот невыносимый, дразнящий запах, который она источает. Я больше не могу слушать этот голос, видеть эту улыбку. Я должен это прекратить.
За секунду, в долю секунды, я оказываюсь возле неё. Она даже не успевает отшатнуться. Мои руки обхватывают её талию, и вот уже я поднимаю эту невесомую, всю такую дерзкую девчонку на руки, перекидывая её через плечо, как мешок с мукой. Как добычу.
Она вскрикивает от неожиданности – короткий, отрывистый звук. Её "сраный Локи" тут же взрывается истеричным лаем, бросаясь вперёд. Я поворачиваю голову и смотрю на него. Пристально. Не взглядом человека – взглядом волка. Взглядом, который не терпит неповиновения.
Отдаю команду в голове, без слов, просто воля, сконцентрированная во взгляде: Молчать. Лежать.
Он замирает на месте, поджимает хвост и, тихо поскуливая, ложится на снег. Словно его ударили током. Словно он наконец-то почувствовал, кто перед ним. Это приносит жалкое, сиюминутное удовлетворение. Хоть что-то в этой вселенной ещё подчиняется законам.
Ко мне подходит Дэн. Я чувствую его приближение за спиной, слышу осторожные шаги по снегу.
— Тебе помочь? — его голос тихий, но в нём ясно читается напряжение. — Может, не стоит оставлять вас наедине в одной машине?
Он не договаривает, но смысл висит в морозном воздухе:
«Ты с ней справишься? Или разорвёшь на части, не доехав до дома?»
Неужели я настолько жалко выгляжу? Настолько потерял контроль, что даже мой друг, член моего клана, видит во мне только зверя на грани срыва?
Ярость закипает во мне с новой силой – но теперь она направлена на себя. На свою слабость.
— Полезай в другую машину, — рычу я, грубо поправляя Эллу на плече. Она брыкается, но её удары слабы, беспомощны. Как будто она и не пытается по-настоящему вырваться. Это бесит ещё больше. — Мне нужно узнать поближе свою… — ком застревает в горле, мешая вытолкнуть ненавистное слово. Я давлю на него изнутри, заставляя себя. — …пару.
Слово падает, как камень. Грязное, липкое, несущее в себе тонну нежеланной ответственности. Но сказано. Факт.
Дэн молча кивает. Он отступает. Оставляет меня наедине с моей проблемой. С моим проклятием. Слышу, как хлопает дверь другой машины.
И я этого хочу. Боже, как я этого хочу. Мне нужно быть с ней наедине. Не для того, чтобы наброситься – хотя эта мысль жжёт изнутри, желая воплотить желания в реальность. Мне нужно разобраться. С ней. С этим безумием, которое она во мне вызывает. С этими образами, что пляшут перед глазами, словно я уже видел всё это, уже касался её, уже…
Её аппетитная попка, эта дерзкая, вызывающая попка, сейчас находится прямо у моего лица. В обтягивающих джинсах, в нескольких сантиметрах от меня. Моё дыхание замирает, а потом я делаю непроизвольный, предательский вдох.
И всё. Я снова тону.
Её запах. Не просто шампунь и снег. Это она. Глубже, интимнее. Сладковатый, тёплый, живой запах кожи, смешанный с чем-то... невыносимо притягательным. Даже сейчас, когда она висит у меня на плече в позе пленницы, я чувствую это.Тот самый влажный, дразнящий аромат желания. Слабый, приглушённый её гневом и обидой, но… он есть.
Она хочет меня. Даже сейчас. Её тело, её сущность, эта проклятая связь – всё это кричит об этом, пока её разум и гордость отчаянно сопротивляются.
«Прекрати, — приказываю я себе. — Не чувствуй. Отбрось. Заглуши».
Но я уже учуял. И как теперь выбросить этот запах из головы? Из ноздрей? Из самой крови, которая, кажется, уже пропитана им?
Никак. Просто никак.
Сжав зубы до хруста, я подхватываю её чемодан с земли и одним резким движением швыряю его в открытый багажник. Металл глухо стучит.
И тут происходит странное. Элла, которая только что брыкалась и извивалась, резко обмякает. Вся её поза, всё напряжение уходит. Она просто висит у меня на плече, безвольно, как тряпичная кукла. И эта внезапная пассивность… она кричит громче любого сопротивления. Кричит о том, что ей скучно. Что мои попытки запугать, моя демонстрация силы – это детский лепет.
«Ну, покажи ещё, — словно говорит её обмякшее тело. — Развлеки меня, нудный альфа-динозавр. Я уже зеваю».
Господи. Кажется, я теперь не просто её "истинная пара". Я гребаная нянька. Нянька для малолетней вертихвостки с комплексом королевы и языком, отточенным как бритва. Или… или это её тактика? Она, как слепая, нащупывает мои слабые места – эту животную тягу, это раздирающее меня противоречие – и бьёт прямо в цель, даже не зная точно, куда целится? Это инстинкт? Проклятие?
Открываю дверь со стороны водителя. Я хочу швырнуть её на сиденье. Просто бросить, чтобы она отскочила от кожаного салона, и ударилась о потолок, чтобы почувствовала хоть каплю того унижения, что переполняет меня.
Но в последний момент руки сами смягчают бросок. Она падает на сиденье скорее с неловким шумом, чем с жёстким ударом. Не могу позволить ей сломаться. Физически.По крайней мере, не так, не здесь.Это чистейший, первобытный инстинкт. Защита своей собственности. Даже если ненавидишь её всем существом.
«Морально… ничего не обещаю», — мысленно огрызаюсь я, пытаясь вернуть себе крупицу цинизма.
Хотя чёрт с ним, с цинизмом. У меня стойкое ощущение, что она первее меня всё выжжет и сломает. Превратит в прах и пепел одной лишь своей пассивной агрессией и этим взглядом.
Закрыв перед её носом дверь, я иду к задней пассажирской. Открываю её.
— Садись! — командую я, уже не глядя на пса.
Локи. Сраный Локи. Он поднимается со снега, где лежал, прижав уши, и, не издав ни звука, запрыгивает на заднее сиденье. Послушный, дисциплинированный. Хоть кто-то в этой… в этой адской стае проявляет признаки разума и адекватности.
И, к моему глубочайшему сожалению, это – собака.
»»————- ✳ ————-««
Приглашаю вас в ещё одну крутую историю нашего моба: "Альфа. В плену его ненависти" от Миранды Шелтон
https://litnet.com/shrt/ex7B
Глава 7. Герман
Обхожу машину, распахиваю водительскую дверь и опускаюсь на холодное сиденье. Пальцы впиваются в руль, костяшки белеют на фоне тёмной кожи. Слишком сильно.
«Расслабься, Герман. Всего лишь мелкая, несносная получеловечка. Не своди из-за неё себя с ума», — мысленно шиплю сам себе, пытаясь втянуть воздух полной грудью. Но одного взгляда на неё хватает, чтобы все доводы рассыпались в прах.
Элла.
Эта заноза устроилась на переднем пассажирском сиденье, закинув мокрые мартинсы, обильно усыпанные снегом, прямиком на крышку бардачка. Следы грязи на идеально чистом пластике приборной панели.
— Убери ноги, чёрт возьми, — звучит низко, почти по-звериному. Взгляд, кажется, должен прожечь в ней дыру.
Она кривляется, показывает язык – точь-в-точь избалованный ребёнок, которым, по сути, и является. Убирает ноги с таким видом, будто оказывает мне величайшую милость. Откуда в этом хрупком создании столько дерзости? Но внутренний волк… он, кажется, тает. Наслаждается её бесцеремонностью, впитывает каждый жест как нечто само собой разумеющееся. Почему зверь так готов её принять? Я – нет.
— Зануда, — бубнит она, отворачиваясь к окну.
Тянется взглядом к мелькающим вдали огням своего бывшего дома, отцовской стаи. Прощальный взгляд. Сожаление? Не думаю. Скорее, очередной вызов.
Интересно, приживётся ли она в моих стенах, если я сам не могу принять её как свою пару? Даже мысль об этом кажется абсурдной.
Стараюсь выбросить это из головы. Теперь моя задача – контролировать то, что я получил. Эту девчонку. Иначе я не смогу быть альфой. Не смогу защитить свой клан от той угрозы, что висит над нами дамокловым мечом. Её стая либо ничего не знает, либо делает вид. А я живу в самом эпицентре. И теперь, помимо своих, отвечаю ещё и за её дерзкую, совершенно человеческую задницу.
Завожу мотор, резко трогаюсь с места. В боковое зеркало ловлю тени чёрных внедорожников – мои ребята, не отстают ни на шаг. Последний взгляд в окно – её отец стоит у ворот. Поза, взгляд – всё кричит об одном: «Сделаешь ей больно – убью». Ещё одна угроза.
Усмехаюсь про себя.
Элла поднимает руку в немом прощании. Кажется, тот долговязый сосунок, которого я так и не забрал, тоже машет ей в след. Плевать. Плевать на всех. Кроме неё. Она теперь здесь. В моей машине, в моём пространстве, в моей жизни. Въелась как яд, от которого нет противоядия. Остаётся только дышать этим ядом и называть его воздухом.
Около часа едем в гнетущей тишине, пока она снова не закидывает ноги на панель. Терпение лопается.
— Сколько раз можно повторять? Убери ноги.
Откуда в ней столько наглости?
Она с театральным вздохом опускает ноги, но её янтарные глаза впиваются в меня. Дерзкая, безумная, невыносимая. И моя. Чёрт бы её побрал. Это не предназначение. Это самое настоящее проклятие.
— А ты всегда такой нудный динозавр?
Не могу сдержать усмешку. Уже потерял счёт, сколько раз она обзывала меня именно так. Интересно, как она сохранит мой номер в телефоне? "Альфа-динозавр"? "Старик-зануда"? А может просто... "Любимый"?
Последнее – скорее нет, чем да. Вряд ли там будет что-то ласковое. Мы ненавидим друг друга. Но эта ненависть обжигает, как огонь, а наша "связь" – тягучая и неотвратимая, как болото.
— Может, я и динозавр, — говорю я, бросая на неё колкий взгляд. — Но я прекрасно чувствую, как ты течёшь от одного моего взгляда. Отрицать бесполезно.
Жду отпор. Ожидаю, что она взорвётся, начнёт что-то доказывать. Но Элла снова ставит меня в тупик.
— Да, ты мне не противен, — равнодушно констатирует она и прикусывает нижнюю губу. Ту самую, сочную губу, которую так и хочется захватить зубами, почувствовать её вкус и… вкус её крови.
Прочищаю горло, пытаясь загнать взбесившегося внутреннего зверя обратно в клетку. Но её следующая фраза заставляет его рвать все цепи. Он рычит у меня внутри, требует пометить её, сделать своей раз и навсегда.
— Как и многие симпатичные мужчины, — небрежно добавляет она, глядя в окно. — Думаешь, ты один такой? Я уже чувствовала… возбуждение…
Резко бью по тормозам. Резина взвизгивает на обледенелой обочине. В зеркале вижу, как встают на якорь машины моих ребят. Бросаюсь к стеклу, распахиваю его, и голос вырывается хрипло, продираясь сквозь рык, который рвётся из груди:
— Езжайте! Мы... ненадолго.
Не жду ответа. Вижу в зеркале, как Дэн и другие кивают, понимающе, без лишних вопросов. Фары внедорожников плавно уходят в темноту, оставляя нас в кольце тишины и падающего снега. Зверь внутри бьётся о ребра, требуя вырваться. Требуя крови. Не её. Той, неведомой тени, которая осмелилась…
Нет. Она моя. Не тронутая. Я это знаю.Чувствую в каждом её вздохе, в самой ауре, что обволакивает её кожу. Но её слова… эти дерзкие, наглые слова… они жгут.
Поворачиваюсь к ней. Медленно. Каждый позвонок скрипит от напряжения. В салоне пахнет теперь только ею, мной и этой взрывоопасной тишиной. Смотрю на неё. Пристально. Так, чтобы она почувствовала тяжесть этого взгляда на своей коже.
— Хочешь сказать, что уже не девственница? — звучит низко, как предупреждающий рык перед атакой. Я сжимаю руль так, что пластик трещит. — Я чувствую, что ты не спала ни с кем. Отвечай!
Чёрт. Это прозвучало именно так, как я и боялся. Как ревнивый, одержимый самец, у которого увели добычу. Меня так никогда не выводили. Ни Вероника, ни одна другая. Никто. А эта… эта полукровка, этот сгусток дерзости и противоречий…
«Скоро буду седым, как её родня», — мелькает язвительная мысль, но ирония тонет в волне чистой, животной ярости.
Она смотрит на меня. Эти янтарные глаза, в которых плещется вызов и… игра. Всегда игра. Уголки её губ ползут вверх.
— Я и не спала, — произносит она, и в голосе скользит насмешка. Прямой укол. Провокация. И она попадает точно в цель.
Внутри всё сжимается, а потом взрывается белым светом желания. Не просто желания. Присвоения. Заклеймения. Чтобы каждый, кто посмотрит на неё, понял. Чтобы в её крови, в её запахе навсегда остался мойслед. Волк мечется, рычит, царапает изнутри, требуя сейчас же.
И вот она продолжает. Спокойно, словно обсуждает погоду:
— Ну хорошо, не совсем, конечно, я возбудилась от этого. Было не так уж и плохо. Поцелуй. Но скажу сразу: мокро, слюняво, с языком. Нормально, в общем. Но чего-то не хватило…
Тишина после этих слов густеет, становится вязкой, как смола. Я слышу собственное дыхание – тяжёлое, неровное. Вижу, как капелька влаги скатывается с её влажной нижней губы, той самой, которую я уже мысленно прикусил, ощутил на вкус.
«Чего-то не хватило…»
Эти слова висят в воздухе. Приглашение? Вызов? Констатация факта?
Мой зверь замирает на секунду, а потом издаёт звук, не похожий не на рык, не на стон – что-то среднее, глубокое, идущее из самой преисподней моей сущности.
Я – альфа. Мой разум должен править зверем, а не наоборот. Если я и дальше буду метаться между желанием придушить её и желанием… коснуться, я потеряю всё.
Может… поцелуй? Просто поцелуй. Аккуратный, контролируемый. Всего лишь прикосновение. Так я смогу доказать и ей, и себе, и этому рычащему внутри чудовищу, что я всё ещё хозяин положения. Что я могу быть рядом с ней и не терять голову. Что один лишь её запах не сводит меня с ума до полной потери остатков разума.
Это глупость, Герман. Самоубийственная, идиотская глупость.
Но мой внутренний волк затихает, услышав эту мысль. Не просто затихает – он замирает в ожидании, весь его гнев и ярость сменяются острым, почти болезненным любопытством. Он хочетэтого. За что я его почти ненавижу в этот момент. Он предатель. Он ведётся на её запах, на её дерзость, как самый последний неопытный подросток.
Я медленно поворачиваюсь к ней всем корпусом. Скрип кожаного сиденья кажется невероятно громким в этой тишине. Снег за окном теперь падает ровной, плотной стеной, отрезая нас от всего мира. Остались только мы двое в этой ледяной, металлической капсуле.
Мой взгляд находит её. Она уже не смотрит в окно. Она смотрит прямо на меня, и в этих янтарных глазах нет ни страха, ни насмешки сейчас. Только изучающее, пристальное внимание. Она словно читает каждую мысль, каждую борьбу на моём лице. От этого становится не по себе. Неужели я настолькопрозрачен? Или это просто наша связь, эта проклятая тяга, выдаёт меня с потрохами?
Я ловлю себя на мысли, что надеюсь на отказ. Глупо, истерично надеюсь. Пусть скажет "нет". Пусть высмеет, назовёт старым извращенцем, кем угодно. Тогда я смогу зарычать, отвернуться, завести мотор и продолжить путь, заточив эту ярость и фрустрацию обратно в стальную клетку самоконтроля. Будет тяжело, будет больно, но это будет проще. Предсказуемо.
Но если она согласится… Чёрт. Если она согласится, то это будет шаг в тёмную, неизвестную пропасть. От одного прикосновения может рухнуть всё хлипкое равновесие, которое мне удавалось поддерживать с момента, как я её увидел.
Я открываю рот. Слова выходят не те, что я планировал. Они вырываются низко, хрипло, обволакивая салон той самой угрозой, от которой я пытался уйти.
— Хочу поцеловать тебя.
Звучит как приговор. Как ультиматум дикого зверя, а не просьба разумного существа. Я вижу, как её брови чуть приподнимаются. Не испуг. Интерес.
Прочищаю горло. Ком в нём не исчезает. Пытаюсь исправить, смягчить, выдать это за рациональное решение, а не за животный порыв.
— Если хочешь, конечно… — добавляю я, и ненавижу слабость, просочившуюся в голос. — Я не настаиваю…
Враньё. Сплошное, тотальное враньё. Я настаиваю.Каждая клетка моего тела настаивает. Я настаиваю уже с той самой секунды, как она села в эту машину и закинула свои грязные ботинки на мой бардачок. Я просто пытаюсь завернуть этот первобытный вопль в обёртку цивилизованного выбора. Для неё. Или для себя? Чтобы потом, когда всё пойдёт к чёрту, я мог сказать: «Но я же дал ей выбор!»
Она смотрит. Молчит. Её взгляд скользит по моим губам, по напряжённой линии челюсти, возвращается к глазам. Она видит. Видит борьбу, видит этот жалкий самообман. И в уголках её губ начинает играть та самая хитрая, невыносимая усмешка. Та, что сводит меня с ума больше, чем пассивная злоба.
Правда в том, что я одержим. Одержим её запахом – диким, сладким, с горьковатой ноткой дерзости. Одержим самой её близостью, этой неоспоримой реальностью: моя предназначенная пара сидит в полуметре от меня, и между нами – лишь тонкий слой воздуха, который вот-вот может вспыхнуть.
И вот она произносит это. Спокойно. Чётко. Без тени сомнения или кокетства.
— Да… хочу попробовать…
Твою мать.
В голове взрывается атомная бомба из чистого, неразбавленного шока. Она не отказывает. После всего. После моей ненависти, после слов, что считаю её – наказанием судьбы. После всего этого, она хочет попробовать?