Тишина. Слышен только тяжёлый щенячий пых и далёкий шелест моросящего дождя в кронах сосен за забором.
Я поднимаю взгляд. Рома замер. Его обычная, чуть нахальная улыбка сползает с лица. Он смотрит куда-то мимо меня, в сторону дома, и в его глазах мелькает настоящая, детская тревога.
— Я… я не могу рассказывать, — говорит он, и его голос звучит непривычно глухо, почти шёпотом. — Папа… он меня убьёт. В прямом смысле.
Я фыркаю, встаю, вытирая мокрые руки о джинсы.
— Вряд ли, — бросаю я, и в голосе слышен скептицизм, на который я и рассчитываю. — Он же твой отец. Ну, в крайнем случае, нахмурится страшно. Ты же тут всё знаешь, хозяин положения. А я… я просто новенькая, мне же всё равно ничего не объяснят толком. — Я пожимаю плечами, делая вид, что вопрос закрыт, и беру мячик у Локи. — Сколько тебе, кстати, лет? Должно быть, лет восемь, раз ты так за папочку боишься. Понятное дело, в таком возрасте только за юбку матери прятаться.
Я произношу это с лёгким, нарочитым пренебрежением. Бросок. Мячик описывает дугу и падает у самого забора. Локи срывается за ним с восторженным визгом.
Я же не свожу глаз с Ромы. Всё моё существо сосредоточено на нём.
«Колись, давай. Докажи, что ты не просто мелкий испуганный мальчишка. Докажи, что ты что-то значишь здесь».
Манипуляция. Грязно? Возможно. Но я не вижу других способов докопаться до правды в этом доме.
Рома насупливается. Его лицо меняется, детская мягкость сменяется обидой и желанием доказать свою значимость.
— Во-первых, мне одиннадцать, — говорит он, выпрямляясь. Голос становится твёрже. — Совсем скоро двенадцать. А во-вторых, я не прячусь! Я почти твоего возраста, между прочим!
Бинго. Задето самолюбие. Работает.
— Моего? — я поднимаю бровь, делая вид, что оцениваю его с ног до головы. — Ну, допустим. Только вот я независимая. Мне никто не указ. Могла и не приезжать сюда, знаешь ли. Могу и уйти, если что. В любой момент. И никто мне ничего не скажет. Я ничего не боюсь.
В душе я корчусь от собственной наглости. Я блефую. Куда я уйду? За эти неприступные ворота, без денег, в незнакомом месте? Но сейчас важно не это. Важно сыграть эту роль – дерзкой, неуправляемой, которой плевать на их правила.
— Ты просто проблемная, вот и всё, — огрызается Рома, но в его тоне уже нет прежней уверенности. Он подбирает с земли оранжевый мячик и с силой швыряет его прямо к забору. Локи, уже вернувшийся с моим мячом, с визгом бросается в погоню за новым объектом охоты.
Рома смотрит на него, а не на меня. Он борется с собой. Это читается на его лице как дважды два.
— Ладно, — наконец выдавливает он, поворачиваясь ко мне. Глаза серьёзные, почти взрослые. — Я расскажу. Но только… ты должна держать рот на замке. Никому. Ни папе, ни Амелии, ни в школе, когда пойдёшь, никому. Ты ведь не пойдёшь болтать?
Я смотрю на него, не моргая. Потом медленно, очень выразительно подношу указательный палец к губам, будто поворачиваю воображаемый ключ. Делаю вид, что вынимаю его, замахиваюсь и выбрасываю далеко в сторону, в мокрые кусты. Жест получается театральным, но, кажется, именно этого он и ждёт.
— Выбросила, — говорю я просто. — Говори.
Рома глубоко вздыхает, оглядывается по сторонам, хотя кроме нас, щенка и высокого забора здесь никого нет. Он подходит ближе, наклоняет голову и произносит слова так тихо, что я едва их могу расслышать:
— На самом деле… мы оборотни.
»»————- ✳ ————-««
Приглашаю вас в ещё одну крутую историю нашего моба: "Дышу тобой, словно воздухом" от Дианы Валеса и Наргизы Огненной🔥😍
https://litnet.com/shrt/NbTb
Глава 4. Элла
Локи, запыхавшийся и счастливый, валится мне на ноги, тыча в меня мокрым мячиком. Но я его уже не вижу. Не слышу его пыхтения. Весь мир сузился до лица этого мальчишки, до его серьёзных, не по-детски сосредоточенных глаз.
Оборотни.
Я стою, застыв. Даже дыхание перехватывает. Он что, серьёзно? В полном, трезвом уме? В глазах у него нет и тени шутки, только эта странная, смешанная торжественность и страх. Я медленно моргаю, пытаясь заставить мозг переварить этот бред.
Ну конечно. Всё встаёт на свои места. Странные взгляды. Это принюхивание. Их реакция на Локи . Папа-Александр, который выглядит и двигается как силач из древней саги. И эта… "волчица". Не метафора. В их больном, коллективном воображении – диагноз.
Господи, я попала прямиком в семейную психбольницу с богатой фантазией. И меня уже записали в их ряды.
— Эмм… — звук вырывается из моего горла хрипло, непроизвольно. Я смотрю Роме прямо в глаза, ищу хоть каплю сомнения, игры. Но нет. Он верит. Верит настолько, что это пугает больше самого заявления. — И чем вы… питаетесь?
«Что за идиотский вопрос, Элла?»— яростно мыслю я. Спроси про нейролептики! Про имя лечащего врача! Но язык будто живёт своей жизнью, вытаскивая на поверхность самое примитивное, животное любопытство.
Рома, однако, оживляется. Мой вопрос он воспринимает как знак принятия, интерес. Детская важность возвращается на его лицо.
— Да всем, на самом деле, — говорит он, расправляя плечи. — Ну, по крайней мере, до первого обращения. А потом… потом наш организм требует больше мяса. Вот папа, ты бы видела, сколько он ест! Можно было бы накормить десять обычных мужчин. Но у нас и сил больше, нам нужна пища… питательная. Богатая белком.
Он говорит это с такой естественностью, будто объясняет разницу между бензином и дизелем. Я киваю, механически. Мой разум отчаянно цепляется за рациональность. Мания. Коллективное помешательство.Очень детально проработанный бред. Рома, тем временем, увлекается. Он рассказывает о силе, о выносливости, о возрасте превращения. Слова «клан», «древние белые волки», «запечатление» сыплются, как горох из дырявого мешка. Он говорит о какой-то духовной метке, о физической, о том, как мало их осталось.
«Сумерки». «Ван Хельсинг». Дешёвые сериалы.У них, наверное, целая библиотека такой дребедени. Или, что хуже, они сами это всё выдумали. Мой мозг начинает буквально кипеть от попыток совместить несовместимое: мокрую траву под ногами, реального тёплого щенка у ног – и этот безумный сказочный бред, который мне скармливают как истину в последней инстанции.
Я не могу это слушать дальше. Не могу делать вид, что принимаю эту игру. Это опасно. Если я хоть кивну, они решат, что я "в теме", и тогда мне уже никогда не вырваться из этой роли "волчицы". Надо действовать. Сейчас.
И я делаю единственное, что приходит в голову моему перегретому, паникующему сознанию. Притворяюсь. Жалко и убедительно.
Весь мой внутренний протест, весь ужас и отвращение я направляю внутрь, скручивая их в тугой, болезненный узел где-то в солнечном сплетении. Я стону, глухо и безнадёжно, и сгибаюсь пополам, как будто меня ударили под дых. Руки обхватывают живот.
— Господи… — выдыхаю я, и голос дрожит самым натуральным образом. — У меня… резко заболел живот. Не могу идти.
Я опускаюсь на корточки, скрючиваюсь, упираясь лбом в колени. Поза отчаяния и боли. Локи тревожно тычется носом в мою щеку, скулит.
— Я сейчас умру, если ты не позовёшь… — делаю мучительную паузу, заставляя себя выговорить это. — Папу…
Слово обжигает язык. Но свобода, шанс вырваться из этого разговора, из этого безумия – дороже.
Рома замолкает на полуслове. Я чувствую его взгляд на себе, тяжёлый, оценивающий. Через щель между коленями вижу его мокрые кроссовки. Он не двигается.
— Ты блефуешь, — наконец произносит он. Голос сверху звучит холодно, недоверчиво.
Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Этот малолетний фанатик с промытыми мозгами должен купиться. Иначе… Иначе я сломаюсь. Заору. Побегу. А побегу я – куда? К этим воротам, которые он только что назвал границей «охотничьих угодий» в своём бреду?
— Я не блефую, — стону я ещё жалостнее, слегка покачиваясь. — Просто… наверное, съела что-то не то в аэропорту. Можешь позвать его? Ты же не дотащишь меня до дома… а папа… сильный. Оборотень. Ему не составит труда.
Я вплетаю его же безумные слова в свою ложь. Даю ему почувствовать свою значимость – он, знающий правду, и я, слабая, нуждающаяся в помощи сильного "сородича". Играю на его новой роли моего доверенного лица.
Тишина. Долгая. Я уже почти готова подняться и сказать, что всё прошло, только бы прекратить это невыносимое ожидание. Но тут он вздыхает. Решительно.
— Ладно, — говорит он. В голосе появляется металлический оттенок приказа. — Только не вздумай бежать. Папа всё равно найдёт тебя. Где бы ты ни была. И я не шучу.
Угроза звучит абсурдно, но произнесена с такой леденящей уверенностью, что по спине пробегает холодок. Они же действительно могут считать, что могут "выследить". По запаху или, чёрт возьми, не знаю, чему ещё.
— Конечно, — выдавливаю я, медленно поднимая голову. Пытаюсь изобразить жалкую, благодарную улыбку. И, кажется, получается. Губы дрожат сами по себе. — Жду вас здесь. Только… торопись…
Рома смотрит на меня ещё секунду, затем резко разворачивается и бежит к дому, легко перепрыгивая через лужи. Его силуэт быстро растворяется в тумане.
Сердце колотится так, будто хочет вырваться через ребра. Всё притворство разбивается вдребезги. Мне плевать, поверил он или нет. Мне плевать на всё.
«Бежать. Сейчас».
Я наклоняюсь, хватаю Локи, тёплого, влажного и пахнущего травой. Он взвизгивает от неожиданности, тычется мокрым носом в мою щеку, не понимая этой резкой перемены.
— Тихо, тихо, всё хорошо, — шепчу я автоматом, зажимая его под мышкой, где он беспомощно болтается лапами. Его недоумение – последняя капля нормальности в этом безумном мире. И я эту каплю забираю с собой.
Ноги сами несут меня вперёд, прочь от аккуратных клумб, от этого гнетущего, идеального порядка. Впереди – не стриженая изгородь, а настоящая стена леса, тёмная, мокрая и бесконечно притягательная. Туда. Только туда.
— Сумасшедшие, — шёпот срывается с губ вместе с паром на холодном воздухе. — Они там все… сумасшедшие!
Я перемахиваю через низкий заборчик, отделяющий ухоженный задний двор от дикой поросли. Мокрые ветки хлещут по лицу, цепляются за куртку. Я не чувствую. Под ногами хрустит валежник, земля из садовой превращается в лесную – мягкую, упругую, прелую. Локи скулит, но я только крепче прижимаю его к себе, молясь, чтобы он не вырвался.
Боль в боку впивается острой иглой уже через несколько сотен метров. Дыхание рвётся, хрипит, лёгкие – как надутый, готовый лопнуть пузырь. Я спотыкаюсь о корень, едва не падаю, но инстинкт гонит вперед. Не оглядываться. Не думать. Лес принимает, поглощает. Стволы деревьев мелькают, как частокол. Где-то там, позади, – дом, его обитатели, их больные, страшные сказки. Здесь – только сырой запах мха, грибов и свободы.
Мысль вспыхивает ясно, сквозь панику: дорога. На дороге могут быть люди. Машины. Помощь? Нет. На дороге для четырнадцатилетней девчонки в чужой стране, ночью, вдали от всего – одна опасность. А здесь… здесь звери. Но звери не так страшны. Они не считают себя оборотнями. Они просто звери. И я… я своя в лесу.
Вся моя душа вдруг сжимается в тугой комок тоски и силы. Финские леса. Бескрайние, молчаливые, сосновые. Мамина рука в моей.
Её спокойный голос:
«Слушай лес, Элли. Он всегда подскажет. Смотри на мох. Чувствуй ветер».
Мы бродили часами, и я никогда не терялась. Будто что-то в крови знало путь, будто сама земля вела за собой. Это чувство возвращается сейчас – острый, животный инстинкт, заглушающий страх. Я не потеряюсь. Я рождена не для бархатных диванов в домах сумасшедших, а для этой сырости, для этого хруста под ногами.
Я уже не помню, сколько бегу. Время спуталось, растворилось в ритме тяжёлых шагов и собственного дыхания. Свет меркнет. Серый день тонет в синеве, а затем и в черноте. Очертания деревьев становятся размытыми тенями. Пора остановиться. Хотя бы на минуту. Ноги подкашиваются, в лёгких горит огнём, а в горле стоит медный привкус.
Заметив тёмный силуэт упавшего дерева – огромного, покрытого скользким мхом, – я почти падаю на него. Выпускаю Локи. Он, ошеломлённый, тут же отряхивается, обнюхивает землю, виляя хвостом, как будто это всего лишь новая увлекательная игра. Его жизнерадостность – дразнящий контраст моему состоянию.
У меня внутри всё горит. От страха, от бега, от неистовой ярости и беспомощности. Но я даю себе слово: пять минут. Только пять минут. Потом – дальше. Не важно куда. Лишь бы каждый шаг удалял меня от того места. От "папы" Александра. От Амелии, от Ромы с его страшными сказками.
Я сижу, вслушиваясь в ночной лес. Тихо. Не по-городскому. Здесь тишина живая, наполненная сотней мелких звуков: шелест чего-то в опаде, далёкий крик птицы, капля воды, сорвавшаяся с листа.
Я закрываю глаза, пытаясь уловить тот самый, знакомый с детства ритм…
И тут – шорох.
Не шелест. Не капля. Чёткий, осторожный, влажный звук – будто что-то большое и мягкое наступило на ковёр из мокрых листьев в двадцати шагах справа.
Всё внутри меня леденеет. Дыхание замирает. Локи застывает рядом, уши торчком, низкое рычание зарождается у него в глотке.
Мысли мечутся один за другим. Отец. Он нашёл. Он пришел, потому что "всегда найдет"? Оборотень? Или… или просто дикий зверь? Кабан? Медведь? В Финляндии были медведи, здесь – должны быть. В кромешной тьме, под сенью незнакомого леса, обе возможности кажутся одинаково реальными и одинаково ужасными.
Я медленно, сантиметр за сантиметром, поворачиваю голову в ту сторону, замирая, стараясь слиться с тёмным стволом дерева, став его частью, став тенью. Глаза широко раскрыты, чтобы впустить в себя почти ничего не видящую темноту. Слух обострён до предела, ловя новый звук, шаг, дыхание того, кто нарушил тишину.
И там… силуэт.
Он отделяется от общего мрака не сразу. Сначала это просто более густая тень среди теней. Потом тень обретает массу, объём. Она огромна. Выше моего роста, если встанет на задние лапы. Медленно, тяжело переступает. Медведь.
Мысль проносится, холодная и логичная, пытаясь уцепиться за нормальность: Молодой. Неудачник.Не смог нагулять жир, не впал в спячку. Голодный. Опасный, но… просто животное. Просто зверь.
Эта рациональность разбивается вдребезги другим звуком.
Слева. Прямо у меня за спиной, в трёх шагах, раздаётся шёпот.
Невозможный. Узнаваемый до мурашек.
Голос отца.
— Элла… — он звучит непривычно хрипло, сдавленно, будто слова с трудом проталкиваются через глотку. — Сиди тихо. Не двигайся. Я не хочу убивать ни в чём не повинное животное.
Паника, которую я сдерживала всем своим существом, рвётся на свободу. Она подкатывает к горлу тугим комом. Он здесь.Как?Он был в доме! Рома только побежал за ним! Он не мог… Он не успел бы…
Логика пытается протестовать, но её заглушает леденящий ужас от двух простых фактов: медведь – в двадцати шагах справа. Отец – в трёх шагах слева. И между ними – я.
Локи не выдерживает.
Его нервное, щенячье рычание срывается в отчаянный, оглушительно громкий лай. Резкий, пронзительный звук разрывает ночную тишину, и разносится эхом под сенью деревьев. Он бросается вперёд, на пару шагов, тявкая бесстрашно и безумно на ту тёмную массу.
Всё происходит за мгновение.
Тёмный силуэт медведя вздрагивает, замирает. Раздаётся звук – не рык, а сначала глухое, сиплое урчание, будто из глубины бочки. А потом – рёв. Низкий, полный ярости и угрозы, от которого дрожит земля подо мной и с веток осыпается иней. Это не просто звук – это физический удар по воздуху.
Медведь делает резкий, невероятно быстрый для своей массы рывок в нашу сторону.
Я вскрикиваю. Звук вырывается сам, короткий, обрывочный, полный чистого ужаса. Я отшатываюсь, спина больно ударяется о ствол дерева.
И тут… происходит то, что стирает все границы реальности.
Там, где секунду назад стоял мой отец, где я слышала его шёпот, возникает… движение. Но это не человек.
Это вспышка белого в темноте. Мгновенная, стремительная, как падающая звезда. И она обретает форму.
Волк.
Но такого волка не бывает. Он огромен. Его холка на уровне плеча того медведя, который уже несётся на нас. Его шерсть – не серый лесной оттенок, а ослепительный, идеальный белый, который фосфоресцирует в полутьме, словно впитывает весь скудный ночной свет. Он возникает будто из ничего, из самой тени, и бросается навстречу медведю без звука, без предупреждающего рыка – с тишиной, которая страшнее любого рёва.
Мир сужается до этой поляны, до двух столкнувшихся сил.
Господи… это отец?
Мысль безумная. Немыслимая. Но я вижу. Вижу клочья тёмной ткани, разорванные, болтающиеся на ветке куста прямо на том месте, где он стоял. Рубашка. Та самая, в которой он был дома.
Их столкновение – это не драка, это катастрофа. Глухой, тяжкий удар тел, хруст, храп, рык медведя, внезапно переходящий в визгливый вопль ярости и боли. Белый волк не просто атакует – он движется с пугающей, хищной грацией, уворачиваясь от тяжёлых ударов лап, которые ломают молодые деревца рядом. Он не пытается загнать – он сразу стремится к горлу.
И он находит.
Это происходит так быстро, что мой мозг едва успевает зафиксировать. Огромная белая голова резко взмывает, потом опускается в броске, который кажется почти неестественным. Мощные челюсти смыкаются на шее медведя не сбоку, а сверху, прямо у основания черепа. Слышен жуткий, влажный хруст и глухой щелчок.
Медведь вздрагивает всем телом. Его рёв обрывается, превращаясь в хриплый, пузырящийся храп. Его лапы, ещё секунду назад раздиравшие землю, судорожно дёргаются, затем замирают. Огромное тело оседает, становится просто массой тёмного меха на фоне опавших листьев и мха.
Волк не разжимает челюстей ещё несколько секунд. Потом медленно, очень медленно отступает. Его белая морда испачкана тёмным... кровью. Он поворачивает голову. И смотрит на меня.
В этих глазах, светящихся в темноте холодным янтарным светом, нет ничего человеческого. Только глубинная, древняя сущность хищника. Но в наклоне головы, в том, как он стоит, заслоняя меня от мёртвого зверя телом… я узнаю позу. Ту самую, что была у Александра за обеденным островком.
Сознание, которое и так висело на волоске покидает меня. Всё темнеет, наливаясь чёрной пеленой. Пол подо мной – нет, не пол, земля – уходит из-под ног. Я чувствую, как падаю, холодная гнилая древесина ствола больше не держит меня.
Последняя мысль перед тем, как тьма поглощает всё, не крик, не молитва, а тихое, беззвучное признание, которое формулируется где-то в самой глубине души, уже отравленной этим знанием:
«Я такой же монстр… как и мой отец…»
И всё гаснет.
»»————- ✳ ————-««
Чувства – включить! 💘 Сахар – добавить! 🍭 Романтику – не выключать! 🌙 С 14 февраля! Пусть даже кот 🐈 сегодня смотрит на вас с обожанием (ну, или хотя бы без презрения).
А так же, приглашаю вас в ещё одну крутую историю нашего моба: "Альфа. Не смотри в глаза" от Елены Арматиной.
https://litnet.com/shrt/a04k
Глава 5. Элла
Настоящее время
Нужно собрать вещи.
Только подумала – уже в комнате. За спиной – скрежет балконной двери и приглушённый гул голосов внизу. Сердце колотится где-то в горле, не от страха, а от дикого, нелепого азарта. Я – его пара. Его истинная пара. Этот взгляд… Он смотрел на меня, как на дохлую крысу, которую ему сунули в миску со стейком. Вся его морда кричала о чистейшем, первобытном отвращении. А зверь в его глазах – о другом. О том, что ему уже всё равно. Что я уже его. И он это ненавидит.
Отлично. Прекрасно. Все эти пять лет мне твердили про эту хрень – "истинные пары", "судьба", "связь душ". Бред сивой кобылы. Я им верить отказывалась. А тут – на тебе. Нашла, блин, суженого. Оборотень с лицом киллера и манерами троглодита, который пришёл за головой моего сводного брата.
Дерьмо, конечно. Крупное, вонючее и абсолютно неизбежное.
Локи тут как тут. Мой бордер-колли с умными, как у человека, глазами и душой старого циника. Виляет хвостом у ног, тычется носом в колено.
«И куда это мы собрались, хозяйка?» — будто спрашивает.
— Увидишь, — усмехаюсь я себе, распахивая дверцу шкафа. — Интересное путешествие.
Он будет стоять под окнами. Будет рычать, скулить, грызть асфальт – но не уйдёт. Даже если будет молиться всем волчьим богам, чтобы я сгинула. Инстинкт – штука упрямая. Глупая. И очень, очень удобная.
Открываю шкаф. Вещи? Какие вещи? Беру всё, что попадается под руку. Чёрный рваный свитер, который ношу уже три года? Летит в чемодан. Джинсы с дырками на коленях? Летят. Колготки в сеточку, футболки с идиотскими принтами, старый растянутый топ, который уже цвета детской неожиданности. Запихиваю всё с силой, будто собираюсь на Бали, а не в добровольное рабство к психопату. Сверху – кроссовки. Тяжёлые, грязные после утренней прогулки с Локи. Шмяк. Пусть воняют.
Локи садится рядом, кладёт морду на лапы и смотрит. Так смотрит. Будто я не вещи собираю, а совершаю преступление против хорошего вкуса и здравого смысла.
— Ты видел его вообще? — шиплю я, наступая на рукав свитера, чтобы впихнуть его глубже. — Этого старого придурка? Морда – будто мясо ему в тарелке недожарили. А этот взгляд… — Я с силой давлю на крышку чемодана. Молния не хочет сходиться. Дерьмо конечно.
— Не смотри на меня с таким осуждением! — пыхчу я, вставая на чемодан коленями. Хруст. Надеюсь, это не мои очки для плавания. — Ты пойдёшь со мной. И если так будешь смотреть – сам будешь гладить мои вещи.
Локи вздыхает. Честное слово, вздыхает. И отводит взгляд, будто говорит:
«У меня лапки. И в целом я разочарован в твоих жизненных выборах».
— И не смотри на меня так! Мне плевать, что у тебя лапки! — огрызаюсь я в пустоту, потому что он уже демонстративно утыкается носом в пол.
Наконец-то чемодан поддаётся, а пот уже ручьём стекает по вискам. Я чувствую, как капли солёной влаги щиплют кожу, оставляя липкие дорожки.
— Фух… это было быстро, — выдыхаю я, почти падая на твёрдую поверхность чемодана. Подо мной раздаётся треск – кажется, я действительно сломала свои очки для плавания. Да плевать уже. Они всё равно уже были старые.
Смотрю на себя в зеркало, вижу бледное лицо, янтарные глаза, и эти белые волосы, торчащие во все стороны. Этот цвет – вечное напоминание. Напоминание о том, что внутри меня живёт тот же зверь, что и у брата, и у всего отцовского клана. Но я не хочу об этом думать. Я отворачиваюсь от зеркала, глотаю комок в горле. Я – человек, чёрт возьми! И сама мысль о том, что теперь я навеки связана с этим… с этим оборотнем, вызывает у меня настоящее, физическое отвращение. Живот сводит судорогой, сердце бьётся где-то в ушах.
Но разве у меня есть выбор?
«Да, Элла, выбора у тебя нет, — безжалостно напоминаю я себе. — Так же, как и у того хмурого старика, что стал твоей «ненавистной парой». Придётся смириться».
Громко, сдавленно выдыхаю. Да… определённо, не лучший поворот в моей жизни.
Хотя… нет. Самое худшее случилось ровно пять лет назад, когда я увидела, как отец порвал того медведя. Не в переносном смысле. В самом что ни на есть буквальном. За несколько секунд. Когти, кровь, хруст костей. Нет, пожалуй, тот день навсегда останется худшим из худшего.
Перевожу взгляд на Локи. Он уже сидит у кровати, его умные собачьи глаза уже смотрят на меня. Не с любовью или жалостью, а с тихим, всё понимающим осуждением. Он знает. Он всегда знает.
— Не смотри на меня так, — говорю я ему, и мой голос звучит хрипло. — Всё-таки, в тот день, ты – лучшее, что со мной случилось.
Хвост Локи тут же начинает стучать по полу, словно пропеллер. И я прощаю ему. Прощаю ему всё, даже эти слишком человечные, осуждающие взгляды. Он моя опора в этом безумии.
— Нужно переодеться, — бормочу себе под нос, вставая.
Мои пальцы цепляются за край оверсайз-топа, и я стягиваю его через голову. Воздух комнаты касается влажной от пота кожи. Перед глазами снова всплывает его лицо – лицо того хмурого, молчаливого старика, который теперь моя… судьба. Ну ладно, не совсем он старик, конечно. Но он смотрел на меня с таким ледяным презрением, что, пожалуй, к расчёске я не притронусь в ближайшие дни. Пусть думает, что хочет, буду бесить его намеренно.
Стягиваю топ до конца и напяливаю на себя просторную толстовку на молнии прямо поверх кружевного лифчика. Стильно? Возможно. Отчаянно? Определённо. И пусть только посмотрит с осуждением теперь. Старикам, вроде него, нихрена в этом не понять.