2052

Глава 1. Жёлтое утро

Квартира на девятом этаже тонула в мягком утреннем свете. Светло-лимонные стены спальни, выкрашенные когда-то под заказ, в серые декабрьские часы казались почти солнечными; на подоконнике выстроились горшки с травами — базилик, мята, две веточки розмарина, — и от них в комнате держался лёгкий пряный запах. По стенам гостиной висели фотографии: он, Алан и Крис на пляже, отец за штурвалом, старый городской мост на рассвете. В углу, на стеклянном столике, стояла недопитая чашка вчерашнего чая — единственная примета того, что здесь вообще кто-то живёт.

Голографический экран умного дома был выключен; лишь пульс зелёных точек отсчитывал время до пробуждения, как биение сердца какой-то огромной машины, что дышит за стеной.

Джейсон спал и видел сон.

Ему снился парк — не такой, как всегда, не с синими табличками и стеклянными стенами, а открытый, тёплый, где деревья стояли без всякого порядка, где по траве ходили пары. Он шёл по аллее и держал за руку девушку. Он не видел её лица, но знал её, чувствовал её ладонь в своей — тёплую, живую, настоящую. Они много говорили и смеялись, им было легко. Вдруг она повернулась к нему, и он увидел глаза — карие, с золотыми крапинками, смотревшие на него так, будто он был единственным человеком на земле.

— Ты придёшь? — спросила она.

— Приду, — ответил он, не зная, о чём она.

— Обещай.

— Обещаю.

И мир дрогнул и погас.

Зазвучала музыка — сначала мягко, едва слышно, потом сильнее, и наконец приятный компьютерный голос произнёс:

— Пожалуйста, проснитесь. Восемь тридцать, как вы просили.

— Понял. Выключить.

Музыка растворилась в воздухе. Джейсон открыл глаза, щурясь, сел в кровати. Мобильный модуль за ухом, спавший всю ночь, ожил и загорелся ярко-зелёным.

Он потянулся, и образ девушки из сна — карие глаза, тёплая ладонь — ещё висел перед глазами. Джейсон потёр лицо ладонями, пытаясь удержать его. Но сны — это сны, в реальности есть работа, кофе и суббота.

И всё же что-то не отпускало его. Обычно сны стирались к завтраку, растворяясь, как сахар в воде. А этот — нет. Этот держался за него: тёплая ладонь, которую он всё ещё чувствовал в своей, смех, от которого где-то в груди разливалось солнечное тепло. Джейсон посмотрел на свою руку — пустую, обычную — и поймал себя на странной мысли: а ведь он даже не видел её лица. Только глаза. Карие, с золотыми крапинками.

— Странно, — сказал он вслух, и голос прозвучал в пустой квартире глухо. — С чего бы мне это снилось?

Он мотнул головой, отгоняя наваждение. Сны есть сны. Сегодня суббота, у него свидание, и всё впереди — обычная, нормальная, ненарушенная жизнь, о которой только и можно мечтать.

— Ладно, поехали. Один эспрессо и три тоста!

Он прошёл в ванную — из-за двери доносился шум воды, затем всё стихло. Когда вернулся на кухню, чашка горячего эспрессо и три тоста уже ждали его на столе — над чашкой поднимался пар, тосты хрустели, и из-за стены слышно было, как в соседней квартире кто-то включил радио. Он нашёл козий сыр и мёд, намазал на тосты и начал свой субботний завтрак, глядя в окно на серые улицы.

По субботам Джейсон любил сам ходить за покупками, чтобы пополнить холодильник. Конечно, можно было заказать всё через сеть — тот же супермаркет доставил бы продукты минута в минуту. Но он любил сам выбирать: разглядывать овощи, трогать фрукты, перебирать банки, прежде чем положить их в корзину. В магазине ему нравился и этот гул — гудение холодильников, шорох пакетов, писк касс, переговоры продавцов, — в нём было что-то живое, настоящее. Это было его маленькое восстание против безупречно отлаженного мира — единственная вещь, которую он делал «как раньше», не понимая даже, откуда в нём эта привычка. Отец так ходил в магазин. Джейсон помнил его большие руки, перебирающие яблоки. Ему тогда было лет шесть, и мир ещё не знал разделения.

Он взял тележку и пошёл по рядам. Молоко, яйца, хлеб, сыр — он брал то же самое, что и всегда, но делал это медленно, вглядываясь в каждую упаковку, будто искал что-то, чего не было на полках. Он остановился у стеллажа с вином, провёл пальцем по бутылкам, выбрал одну — сухое красное, которое ему понравилось когда-то по чистой случайности, и с тех пор он брал только его. Он держал бутылку в руках, читал этикетку, хотя знал её наизусть, и думал о том, что завтра, возможно, они будут пить вино вместе. Она и он. В одной комнате. На одной стороне улицы.

У кассы он расплатился — модуль пискнул, списав сумму, — и кассир, мужчина лет пятидесяти с усталым лицом, машинально упаковал покупки в сетчатые пакеты. Джейсон взял пакеты и направился к выходу, но задержался у стеклянных дверей на секунду, глядя на улицу: по противоположной стороне шли женщины — с сумками, с детскими колясками, с планшетами в руках, — обычные, живые, занятые своей обычной жизнью. Он смотрел на них и спрашивал себя, не идёт ли среди них та, что снилась ему. Он не знал ответа. Но что-то подсказывало ему: скоро узнает.

Сегодня это заняло чуть больше времени, чем обычно, и он слегка опаздывал. К тому моменту, когда он распаковал всё и загрузил холодильник, он опаздывал уже минут на десять.

У него было свидание. И он хотел быть у парка ровно в двенадцать.

Он встретил её неделю назад в музее — случайно, на выставке, где она стояла перед картиной, закусив губу, и смотрела так, будто картина была живая. Джейсон заговорил с ней — первый раз за годы, когда он заговорил с женщиной просто так, не через стекло и не через экран.

— Вам нравится? — спросил он, кивнув на полотно.

Она не обернулась сразу, ещё несколько секунд разглядывала картину — вечернее море, лодка у причала, фигура женщины на берегу, — и лишь потом повернулась. Вблизи она оказалась даже лучше, чем со спины: тёплые карие глаза, лёгкая улыбка, ямочка на подбородке.

— Нравится, — ответила она. — Я люблю такие картины. В них есть тишина.

— Тишина?

— Ну да. Смотрите: море, лодка, никого кругом. Хочется просто стоять и дышать.

Джейсон посмотрел на картину, потом снова на неё.

— А я бы, наверное, сел в эту лодку и уплыл, — сказал он. — Подальше от города.

Она рассмеялась — легко, открыто, и смех этот прозвучал в тихом зале неожиданно громко.

— Вы всегда такой — сразу в лодку?

— Только когда вижу, что она хорошая.

И она ответила. Они проговорили три часа — переходя из зала в зал, останавливаясь то у одних, то у других картин, рассказывая друг другу о себе, — пока охранник не попросил их покинуть зал, потому что музей закрывался.

«Почему я так нервничаю? Или это не нервы? Может, на этот раз что-то серьёзное. Может. Я просто не мог дождаться, когда увижу её», — признался себе Джейсон, глядя в зеркало и завязывая галстук. Он торопился, но у него оставалось ещё пару свободных минут. Он ненавидел опаздывать, когда назначал встречи.

Из зеркала на него смотрел высокий, подтянутый мужчина тридцати двух лет с короткими тёмно-русыми волосами и серо-голубыми глазами, в которых обычно светилось спокойное внимание инженера, привыкшего разбирать задачи на части. Но сегодня глаза эти были взволнованными. Костюм он выбрал тёмно-серый, в тонкую полоску, с голубой рубашкой — вещи дорогие и ладно сидящие, но Джейсон никогда не умел носить их с той небрежной лёгкостью, которая даётся от рождения. За окном его квартиры, на девятом этаже, виднелась широкая панорама города: река, мосты, серые офисные башни — знакомый, спокойный, ненарушенный пейзаж, в котором, если приглядеться, почти не было заметно ни линий, ни стеклянных перегородок, ни букв М и W.

Он поправил узел галстука, бросил последний взгляд на отражение и, захватив с вешалки пальто, вышел из квартиры. В подъезде было слышно, как за стеной лифта гудит трос, как где-то этажом ниже захлопнулась дверь; за дверями подъезда, на улице, шумел утренний город — гул машин, дребезжание трамвая, дальний свисток. Свежий ветер с реки ударил в лицо, шевельнул полы пальто.

— Входящий звонок от Алана, — объявила система.

— Чёрт! Принимаю.

— Привет, Джейсон! Ты нам нужен сегодня вечером!

— Привет, Алан! Слушай, у меня нет времени болтать!

— Всего минуту! Приходи в «Рай ковбоя» к одиннадцати. Крис раздобыл приглашения на всех нас. Повеселимся от души!

— Боюсь, не смогу.

Джейсон помолчал и добавил:

— У меня сегодня свидание. Кажется, я нашёл ту, кого искал…

— Эй, мы тебя две недели не видели, старина! Но я понимаю. Ладно, приятного свидания! Крис будет ревновать!

— Спасибо, Алан. Мне пора. Завтра расскажешь, как всё прошло!

— Конечно. Береги себя!

— Да, ребята, повеселитесь. А я пошёл.

Он нажал отбой и сунул телефон в карман. Алан звонил, как всегда, в последнюю минуту — и предлагал, как всегда, то, что Джейсон делал сотню раз до этого: пятница, клуб, коктейли, роботы, утро с головной болью. Раньше он соглашался не задумываясь. Потому что не было причин отказывать. Не было другого плана. Не было человека, ради которого стоило бы пропустить пятничную вечеринку. Теперь был. Раньше его пятницы были пустыми — заполненными шумом, который заменял тишину, которую он боялся услышать. Теперь в этой тишине был голос. Её голос. И он не хотел менять его ни на какой клуб.

Джейсон поймал себя на улыбке — глупой, широкой, почти мальчишеской, которую он не мог сдержать. Он шёл по улице, и люди оборачивались на него, потому что взрослый мужчина в сером пальто улыбался в пустоту, как ребёнок, которому подарили щенка. Ему было всё равно. Он думал о том, что через двадцать минут увидит её — и внутри разливалось то самое тёплое чувство, ради которого стоило жить.

Ускоренным шагом он преодолел три квартала, лавируя между прохожими на своей стороне, и завернул за угол, туда, где начинался парк. В лицо пахнуло влажной листвой и осенней свежестью. Он перешёл на бег — лёгкий, почти неслышный, — и через минуту уже стоял у входа, глядя на аллею, уходящую вглубь. Сердце колотилось, но не от усталости. Он ждал её. И она пришла.

Он положил трубку, и в ушах ещё гудел голос Алана. Джейсон улыбнулся, вспомнив, как вчера вечером, собравшись с духом, набрал номер Лоры. Он трижды открывал контакт и трижды закрывал — прежде чем нажать «вызов».

— Алло, — ответила она, и голос у неё был такой, будто она ждала его звонка.

— Это Джейсон. Мы… вчера говорили о том, чтобы встретиться. В парке. Если ты ещё не передумала.

Она тихо рассмеялась в трубку.

— Я не передумала. Завтра в двенадцать, у скамейки у пруда?

— У пруда. Я буду.

— Я тоже. Спокойной ночи, Джейсон.

— Спокойной ночи.

Он долго смотрел на телефон, на погасший экран, на чёрное стекло, в котором отражался он сам — мужчина, который только что договорился о свидании и боится, что это сон. Он никогда не был так счастлив. И никогда не был так напуган. Счастье — это ответственность, подумал он. Когда ты один, ты отвечаешь только за себя. Когда ты счастлив с кем-то, ты отвечаешь за двоих. И за то, чтобы это счастье не разрушить.

Он поставил телефон на зарядку, прошёл на кухню, налил себе воды. Стоял у окна, смотрел на ночной город и думал о том, что завтра в двенадцать он увидит её. Что между ними — только ночь. Только сон. Только несколько часов, которые нужно как-то прожить, чтобы снова оказаться рядом с ней. Он никогда не ждал утра с таким нетерпением. Даже в детстве, перед днём рождения. Даже перед выпускным. Он думал, что разучился ждать. Оказывается, он просто не знал, ради чего ждать.

Утро следующего дня выдалось ясным, но ветреным. Джейсон проснулся за час до будильника — лёгкий, без обычной тяжести в теле, без привычного желания нажать «дремать» и провалиться обратно в сон. Он встал, принял душ, побрился, выбрал рубашку — не первую попавшуюся, а ту, что сидела лучше всего, светло-голубую, с запонками, которые подарил отец на окончание университета. Он смотрел на себя в зеркало и не узнавал человека, который смотрел на него оттуда: у этого человека были ясные глаза, ровная осанка и лёгкая улыбка, которую он не мог сдержать, даже когда никто не видел.

Он весь вечер не находил себе места — ходил по квартире, включал и выключал музыку, смотрел на телефон. Теперь, вспоминая это, Джейсон снова почувствовал, как внутри разливается то странное, тёплое нетерпение, с которым он не спал до двух ночи.

Он вспоминал их разговор по телефону — как она смеялась, как её голос теплел, когда она говорила «до встречи». Вспоминал, как трижды открывал её контакт и трижды закрывал, потому что боялся, что она не ответит, или ответит, а он не найдёт слов. Вспоминал, как наконец нажал «вызов» — и как сердце провалилось куда-то вниз, когда в трубке раздался её голос. Вспоминал, как после звонка стоял в коридоре, прижимая телефон к уху, хотя разговор давно закончился, и слушал короткие гудки, как музыку.

Он не был влюблён со школы. Не то чтобы не пробовал — просто в этом разделённом мире всё было устроено иначе. Отношения заказывали. Чувства заменяли роботами. Близость нормировали, как продукты. И он, как все, привык — пока однажды в музее не увидел её перед картиной с лодкой и не понял, что тридцать два года, прожитые без этого, были пустотой. Что он всё это время ждал. Сам не зная, чего ждёт.

Джейсон прошёл к комоду, мимо стеклянного столика и белого кожаного дивана. Взгляд зацепился за подростковое фото: он, Алан и Крис, улыбающиеся, обнявшись, на фоне летнего парка. Алан строит рожки Крису.

Аллеи Центрального парка были влажными после ночного дождя. Жёлтые клёны горели в низком осеннем солнце, вокруг всё было усыпано мокрыми золотыми листьями, которые мягко шуршали под ногами и, срываясь с веток, шелестели на ветру. Где-то вдалеке каркали вороны, шумел город — приглушённо, сквозь деревья, — а с пруда доносился мерный плеск вёсел. Была осень, но в груди у Джейсона полным ходом шла весна. В свои тридцать два он испытывал это впервые с такой силой. Мир выглядел другим. Она была тем человеком, ради которого он готов был жить, забыв о себе.

Джейсон остановился у скамейки, где они должны были встретиться. Она опаздывала. Мимо прошёл старик с собакой, пробежали два бегуна. Парами гуляли по парку и сидели на скамейках. У Джейсона было время понаблюдать за ними.

Он смотрел, как двое молодых сидят на скамейке и смеются над чем-то своим, как пожилая пара медленно идёт по аллее, держась за руки, — и не мог наглядеться. В этом мире люди были вместе. Никаких линий, никаких букв М и W, никаких стен из стекла. Здесь мужчина и женщина могли идти рядом просто потому, что им так хотелось. Джейсон смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тёплое, почти забытое спокойствие — будто он наконец вернулся домой.

Она появилась в одной из аллей. Шла чуть быстрее обычного — волосы цвета тёмного каштана, собранные в небрежный хвост, развевались на ветру; рыжевато-коричневое пальто до колен было распахнуто, под ним — тёплый свитер крупной вязки и узкие джинсы. Несмотря на спешку, она двигалась легко и плавно, как человек, привыкший к спорту, — и Джейсон за секунду успел разглядеть и ямочку на подбородке, и россыпь веснушек на переносице, и то, как она улыбнулась, заметив его. Джейсон шагнул навстречу. Она ускорила шаг — и через мгновение они стояли друг напротив друга, и он видел её глаза, карие, с золотыми крапинками, те самые глаза из сна, и не мог поверить, что они смотрят на него наяву, в этом парке, в этом мире, где всё было возможно.

— Лора!

— Джейсон!

Она улыбнулась, и Джейсон почувствовал, как земля уходит из-под ног. Всё, что он готовил сказать, растворилось. Он просто стоял и смотрел на неё, а она — на него, и оба знали, что это не просто знакомство.

Они ходили в парки, кино, музеи и рестораны. Говорили обо всём часами — и казалось, этого всегда мало. Джейсон чувствовал внутри что-то настолько сильное, что делало его одновременно королём и рабом, и этому невозможно было противостоять. Это чувство было настолько явным, что весь он становился этим чувством. Джейсон тонул в нём и уже не находил себя.

— Расскажи мне про себя, — попросила она, когда они сидели на скамейке, глядя, как солнце садится за деревья.

— Что именно? — Джейсон не знал, с чего начать. Рассказывать о себе он не умел — не было привычки, не было повода.

— Всё. Чем ты живёшь. Что тебя радует. Что пугает.

— Радует — вот это, — он обвёл рукой парк, солнце, её. — А пугает… пугает то, что я не помню, когда последний раз был так счастлив. И не понимаю, почему это происходит со мной именно сейчас.

Лора помолчала, потом тихо сказала:

— Я тоже.

Они ещё немного посидели молча, глядя, как солнце садится за деревья. Потом Лора вздохнула и улыбнулась:

— Ну ладно. Тогда расскажу я. Я работаю в маркетинге, в сети спортклубов. Придумываю, как сделать так, чтобы людям хотелось ходить в зал и заботиться о себе. До смешного просто, правда?

— Не смешно, — ответил Джейсон. — Звучит так, будто ты делаешь людей чуть счастливее.

— Стараюсь. А ты?

— Я инженер. Работаю с полупроводниками, проектирую чипы. До смешного скучно, правда?

— Не скучно, — сказала она, глядя на него. — Звучит так, будто ты делаешь мир чуть умнее.

Он рассмеялся — легко, свободно, как не смеялся давно.

— Мы только что обменялись комплиментами через отрицание. Что скажешь, это хороший знак?

— Думаю, да, — ответила она. — Самый лучший.

И это простое признание связало их крепче любых слов.

Они сидели на скамейке, пока солнце не начало клониться к закату, и тени от деревьев вытянулись, пересекли аллею и поползли вверх по стволам. Джейсон смотрел, как свет меняется — сначала золотой, потом оранжевый, потом розовый, — и думал о том, что давно не замечал, как красиво выглядит этот парк в такое время. Он привык смотреть на город, на улицы, на линии — и не видеть их. А теперь, с ней рядом, он видел всё: каждую ветку, каждую пылинку в луче солнца, каждую морщинку на её лице, когда она улыбалась.

— Ты знаешь, — сказала она вдруг, — я ведь никому не рассказывала об этом. О том, что мне снится один и тот же человек. Я думала, что схожу с ума. Даже к врачу хотела пойти, выписать тот самый Тизекс, о котором все говорят. Но не пошла. Потому что где-то внутри я знала: это не болезнь. Это что-то другое.

— Что же?

— Не знаю, — она пожала плечами. — Может быть, надежда. Я думала, что если выпью таблетки и забуду — я потеряю что-то важное. Что-то, что я искала всю жизнь. И я решила: лучше я буду сумасшедшей, но с надеждой, чем здоровой, но без неё.

Джейсон взял её за руку, и она не отняла.

— Ты не сумасшедшая, — сказал он. — И я тоже. Мы просто… настроены на одну волну.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что Джейсон почувствовал: он готов ждать её всю жизнь. Даже если это будет длиться вечность.

Они сидели на скамейке, пока солнце полностью не скрылось за деревьями, а воздух не стал холодным. Лора поёжилась, и Джейсон, не спрашивая, снял пальто и накинул ей на плечи. Она улыбнулась, запахнулась в него и сказала, как пахнет тобой, и он ответил, что это хорошо, что это по-настоящему. Он смотрел, как она кутается в его пальто, и чувствовал, что готов отдать всё, что у него есть, чтобы этот момент никогда не кончался. Чтобы она всегда сидела рядом, улыбалась, пахла его пальто и смотрела на него так, будто он — единственный человек на земле.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила она. — Что угодно. О чём ты молчишь, когда остаёшься один.

Джейсон задумался. Никто никогда не задавал ему этого вопроса. Никто не хотел знать, о чём он молчит, когда остаётся один. Он сам не знал, есть ли у него ответ.

— Я молчу о том, — сказал он медленно, — что боюсь, что это всё не по-настоящему. Что я проснусь — и никого не будет. Ни тебя, ни этого парка, ни этого вечера. Только пустая комната и синий модуль за ухом.

— Это не сон, — сказала она тихо. — Я здесь. Я настоящая.

— Я знаю. Но я всё равно боюсь.

— Тогда я буду доказывать тебе это каждый день, — ответила она. — Пока ты не перестанешь бояться.

И это простое признание связало их крепче любых слов.

Они шли по аллее, и осень ложилась вокруг них золотом. Лора взяла его под руку — просто так, без всякого стеснения, и Джейсон снова поймал себя на том, что не может поверить. Она идёт с ним рядом. Она держит его за руку. Никто не оборачивается, никто не свистит в свисток, никто не разделяет их на две половины улицы. Они просто двое — мужчина и женщина, — и это самое обычное дело на свете, о котором в его реальной жизни нельзя было даже мечтать.

— Ты задумался, — сказала Лора, когда они прошли уже половину аллеи.

— А? Да. Просто… — он запнулся, подбирая слова, которые не звучали бы безумно. — Просто мне хорошо. Так хорошо, что даже страшно.

— Страшно?

— Вдруг это закончится.

Лора остановилась, посмотрела на него, и глаза у неё стали серьёзные и тёплые одновременно.

— Всё когда-нибудь заканчивается, Джейсон. Вопрос — что мы делаем, пока оно есть.

Он не нашёлся с ответом. Они пошли дальше, и он молчал, пережёвывая её слова. Что мы делаем, пока оно есть. А он всю свою жизнь только и делал, что ждал чего-то — а теперь, когда оно пришло, он боится, что оно уйдёт.

— Пойдём в музей? — предложил он. — Ты говорила, что любишь импрессионистов.

— Говорила. Ты запомнил.

— Я многое про тебя запомнил, — сказал он просто, и она снова улыбнулась той улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось.

Он запомнил, как она пьёт кофе — мелкими глотками, чуть прищурившись, будто пробует его на вкус каждый раз заново. Запомнил, как она поправляет волосы, когда волнуется — заправляет прядь за ухо, сначала левое, потом правое, и это повторяется каждый раз, когда она говорит о чём-то важном. Запомнил, как она молчит — не напряжённо, а уютно, как будто молчание с ним — это тоже разговор. Он не говорил ей об этом. Но думал, что если бы у него была возможность записать всё, что он о ней знает, получилась бы книга толще любой энциклопедии.

Они свернули на боковую аллею, где деревья смыкались кронами над головой, образуя живой тоннель. Лора шла чуть впереди, и солнечные пятна ложились на её плечи, скользили по волосам, и Джейсон смотрел на неё и думал: вот она, реальность. Не сон. Не видение. Она идёт рядом, и я чувствую запах её духов, и слышу, как шуршит её пальто, и вижу, как она улыбается, обернувшись через плечо. Это — моя жизнь. И я хочу, чтобы она длилась вечно.

В музее было тихо и полутемно, как в другом мире. Под сводами гуляло эхо шагов — их и ещё нескольких посетителей, разбредшихся по залам; где-то вдали охранник кашлянул, и звук этот прокатился по паркету. Они шли между картин, и Лора останавливалась у каждой, наклоняя голову, — и Джейсону казалось, что сама она интереснее любого полотна. У маленького пейзажа с лодкой на воде она замерла надолго.