2052

Джейсон выключил экран. «Океан удовольствия», — повторил он про себя, и слово это вдруг показалось ему пустым, как всё вокруг. Он посмотрел на свою руку — ту, что вчера во сне держала чью-то тёплую ладонь, — и сжал её в кулак.

Он стоял в своей кухне, в своей синей спальне, в своём разделённом мире, и думал о том, что только что видел. Двести комбинаций параметров. Идеальная кожа. Безупречная улыбка. И всё это — вместо живого человека. Вместо тёплой ладони. Вместо смеха, который нельзя запрограммировать. Вместо глаз, в которых отражается твоя жизнь.

«Обрети партнёра на всю жизнь», — вспомнил он слоган. Партнёра. Не любовь. Не человека. А машину, которую можно выключить, если она надоест, и вернуть, если станет скучно. Он представил себе, как это выглядит со стороны: человек сидит в гостиной, напротив него — идеальный собеседник, который никогда не спорит, никогда не устаёт, никогда не говорит «нет». Они пьют чай, смотрят телевизор, занимаются сексом — и всё это без единого конфликта, без единой ссоры, без единого момента настоящей, живой неловкости. Джейсон вдруг остро, до боли понял: этот мир не просто разделил людей. Он научил их довольствоваться заменителями. Заставил поверить, что искусственное — это и есть нормально.

А он, благодаря какому-то чуду — или к-волнам, как сказали бы в новостях, — узнал, что такое настоящее. И теперь ему было тесно среди этих блестящих подделок.

Он вышел из квартиры, и синий модуль за ухом мягко пульсировал, напоминая: ты дома, ты в реальности, здесь так принято. Но внутри Джейсона уже зрело непослушание — тихое, тёплое, живое, как та ладонь из сна, которую он никак не мог разжать.

Лифт спускался медленно, с привычным гулом, и Джейсон смотрел на своё отражение в зеркальной панели дверей. Он видел мужчину в сером пальто, с аккуратной стрижкой, с синим модулем за ухом, с лицом, которое не выражало ничего, кроме усталости человека, который живёт правильно. Но внутри этого человека, под рёбрами, билось что-то другое — то, что не подчинялось правилам, не признавало границ, не боялось ФГР. Он вышел на улицу, вдохнул сырой утренний воздух и подумал: интересно, что бы сказали коллеги, если бы узнали, что он, ведущий инженер Starex Semiconductors, каждую ночь живёт в другом мире, где держит за руку женщину, которую никогда не встречал в реальности? Назвали бы сумасшедшим. Или, что ещё хуже, — сослались бы на к-волны и прописали Тизекс. А он не хотел лечиться. Он хотел найти её. И он знал только одно место, где это было возможно. Его собственный сон.

Джейсон шёл по улице. Над городом низко висели тучи, и моросил мелкий, нудный дождь — он шелестел по зонтам, стучал по козырькам магазинов, срывался с карнизов на асфальт. По улице, на его стороне, шуршали шины машин, изредка гудел клаксон, эхом отдавались шаги прохожих. Он был недалеко от своего квартала. На углу, на глухой боковой стене старого кирпичного дома, висел огромный плакат. Стена была обшарпанной, в разводах от дождя, кое-где с отслаивающейся краской цвета выцветшей охры — и на этом неровном, пыльном фоне резко выделялся яркий, отпечатанный с фотографической резкостью лист в рост человека. На плакате был Пол Кейси — лицо крупным планом, чуть повёрнутое в три четверти. Морщины у глаз, седые виски, тёмная куртка на молнии, которую он, судя по снимку, носил постоянно. Под фотографией, поперёк всего листа, шла жирная красная строка: «РОЗЫСК» — и ниже, чёрным по белому: «Пол Кейси. Государственный преступник. Вознаграждение за информацию». Внизу мелко — номер горячей линии и предупреждение: «Не приближаться. Считается вооружённым». Мокрый край плаката отставал от стены и хлопал на ветру.

Джейсон остановился. Он смотрел на лицо на плакате — не со страхом, а с любопытством. Этот человек, объявленный врагом государства, выглядел на фотографии как обычный профессор, которого застали врасплох на улице. В его лице не было ни злобы, ни безумия — только усталость и какая-то спокойная, почти пугающая уверенность. Джейсон постоял минуту, вглядываясь в черты, потом отвернулся и пошёл дальше, но образ остался — въевшийся в память, как запах старой бумаги.

«Человек против государства? Может, он просто сумасшедший!» — Джейсон посмотрел и прошёл мимо. Та сторона улицы, по которой он шёл, была отмечена синей буквой М. Эта синяя буква М, светящаяся ночью неоновым светом, повторялась на каждом углу, в каждом квартале города. Розовые буквы W были на другой стороне улицы, где ходили девушки. Джейсон не мог встретить никого, кроме мужчин, на своей стороне. Магазины на стороне М обслуживали только мужчин. Персонал там тоже был мужским. Офисные здания имели два отдельных входа — для мужчин и девушек: массивные стеклянные двери с синей полосой и розовой полосой, разведённые на расстояние в несколько метров друг от друга. Лифты были размечены так же — М и W.

Он шёл и не мог отделаться от странного чувства: будто только что вернулся из другой страны, где всё было иначе, — а теперь снова здесь, в этом послушном, вылизанном, разделённом мире. Вчера он держал за руку женщину и смеялся в музее. Сегодня он идёт по своей стороне улицы и не имеет права даже взглянуть слишком долго на ту, другую. Словно что-то живое и тёплое внутри него вынули и заменили на аккуратный, исправный механизм, который знает, где его место.

Он прошёл мимо витрины магазина мужской одежды, где в стекле отражался он сам — человек в сером пальто, с синим модулем за ухом, с руками в карманах, с опущенной головой. В отражении он увидел своё лицо и не узнал его. Не потому, что оно изменилось. А потому, что он смотрел на себя так, как смотрел бы на незнакомца — со стороны. Этот человек в отражении жил по правилам. Он ходил на работу, платил налоги, не пересекал линию, не задавал вопросов. Но внутри этого человека уже жил другой — тот, который держал за руку женщину из сна, тот, который знал, что мир может быть иным, тот, который больше не хотел молчать.

Джейсон замедлил шаг, пропуская группу мужчин в деловых костюмах, и поймал себя на том, что ищет глазами — нет, не таблички, не линии, а возможность. Возможность, которой в этом мире просто не существовало. Он почти физически ощущал, как реальность давит на плечи, возвращая его к правилам: не смотри слишком долго, не подходи близко, не думай о том, что было во сне.

— Держись своей стороны, — пробормотал он себе под нос старую поговорку из детства, и сам не понял, почему она всплыла сейчас.

На работе всё было как всегда: высокое офисное здание из стекла и стали, мужской вход с синей полосой над дверями, мужской лифт с буквой М на панели, длинные коридоры с бежевыми стенами и рядами одинаковых кабинетов, в которых пахло кофе и пластиком, коллеги, которые кивали ему при встрече. Джейсон сел за свой стол — лёгкий, на тонких ножках, с двумя голографическими экранами и подставкой под кофе, — включил экраны и посмотрел на код, который писал вчера. Строки расплывались. Он смотрел на них и видел не алгоритмы, а парк, осенние листья, её улыбку.

В кабинет заглянул Майк — коллега, с которым они делили этаж уже четыре года, высокий, вечно с чашкой кофе в руке.

— Блейк, ты с нами? — Майк постучал костяшками по дверному косяку. — У нас совещание через десять минут. Ты вчера ушёл странный, сегодня пришёл ещё страннее. Случилось что?

— Нет, всё нормально. — Джейсон заставил себя улыбнуться. — Недосып.

— Недосып, — повторил Майк, прищурившись, и не поверил, но спорить не стал. — Ладно. Только не слови нам дедлайн, гений.

— Не словлю.

Майк ушёл, и Джейсон остался один перед экраном. Он снова посмотрел на код — и снова увидел не его. Где-то там, за этими стенами, на другой стороне улицы, жила женщина, которой, если верить законам этого мира, для него не существовало. И он не мог думать ни о чём другом.

— Блейк, ты с нами? — спросил кто-то.

— А? Да. Да, конечно.

Он заставил себя работать. Прошёл по отчётам, поправил пару формул, ответил на письма. Но каждые несколько минут его взгляд уходил к окну — туда, где за стеклом, на другой стороне, шла чужая, разделённая жизнь. Джейсон поймал себя на том, что почти ненавидит этот офис, этот вход, эту букву М — всё, что держит его в клетке.

В обед он не пошёл в столовую. Вышел на улицу, купил сэндвич в автомате и сел на скамейку на своей стороне, глядя на серое небо и слушая шум дождя. Сэндвич был безвкусным — пластиковый хлеб, пластиковая начинка, пластиковый мир, в котором он жил. Он ел и смотрел, как по другой стороне улицы идут женщины — кто-то с зонтом, кто-то накинув капюшон, кто-то просто подставив лицо дождю. Он смотрел на них и думал: какая из них ты? Где ты сейчас? Видишь ли ты те же сны, что и я?

Он доел сэндвич, выбросил упаковку в урну и вернулся в офис, так и не заметив вкуса того, что съел.

В обед он вышел на улицу и пошёл по своей стороне, чтобы размяться. И тогда увидел её — силуэт, знакомый до боли.

Он шёл вдоль стен и окон какое-то время. На его стороне улицы витрины были синими по тону — вывески, буквы, полосы на дверях, — и мужчины шли плотным, деловым потоком. На той стороне, за розовыми витринами, было по-другому: светлее, медленнее, с другими магазинами, кафе с кружевными занавесками, салонами красоты. Джейсон взглянул на другую сторону. Среди фигур женщин впереди он заметил знакомый силуэт. Он остановился, не в силах поверить. Мужчины проходили мимо него. Джейсон сделал несколько шагов вдоль её пути, сердце бешено колотилось. Потом он попытался обогнать женщину, чтобы увидеть её лицо. Картины парка, ресторана и его любимой Лоры сменяли друг друга в его голове.

Это не могла быть она. Это не могла быть она, потому что Лора была во сне. Но силуэт — эта походка, этот наклон головы — был до боли знаком.

Джейсон перешагнул линию, нарисованную на краю его зоны движения. Линии шли вдоль обеих зон — мужской и женской, разделяя их. В тот же миг он почувствовал вибрацию и голос из своего модуля:

— Внимание! Вы покидаете мужскую зону!

Джейсон шагнул назад за линию и снова попытался догнать Лору. Ещё несколько шагов… Он почти догнал её, оставалось ярдов десять. Лора повернула к двери ближайшего магазина с табличкой W и вошла внутрь. Джейсон выдохнул. Это была она! И он потерял её!

Он стоял на своей стороне улицы, глядя на дверь магазина, за которой исчезла женщина из его сна, и чувствовал, как мир раскалывается надвое: жёлтый, где она была с ним, и синий, где их разделяет линия.

Вечером ресторан был наполовину заполнен мужчинами. Зал гудел негромким, солидным гулом: звякали приборы, перезвякивали бокалы, где-то в глубине мерно играло радио, и низкие голоса сливались в ровный шум. Кто-то пришёл поужинать, кто-то убить время. Джейсон шёл к друзьям.

С Аланом он познакомился в университетской команде по гольфу. С самого начала они поняли, что во многом похожи. Время, проведённое вместе, хранило множество воспоминаний — спортивные события и экзамены, летние поездки и безумные пятничные ночи. После университета Алан пошёл писателем и репортёром в BCN Media, а Джейсон начал карьеру в Starex Semiconductors. Алан рано стал семейным человеком. Неудивительно, что он воспитывал сына, которому уже исполнилось двенадцать. Через пять лет после выпуска Алан и Джейсон познакомились на какой-то вечеринке с Крисом — парнем помладше, но они как-то подружились. Крис работал в рекламном агентстве и знал каждое публичное место в городе. Развлечения были его страстью. У Алана и Джейсона никогда не было трудного выбора по пятницам. Всё новое и стоящее открывалось им благодаря Крису.

Ресторан был просторным, с высокими окнами, выходящими на вечернюю улицу, с тёмными деревянными панелями на стенах и низкими лампами над каждым столиком, дающими тёплый, домашний свет. По залу сновали официанты — все мужчины, все в чёрных жилетах поверх белых рубашек, — и разговор в зале шёл ровный, мужской, без единого женского голоса.

Крис, Алан и его сын Кевин сидели за столиком, глядя в меню. Алан, тридцати четырёх лет, был крепким, коротко стриженным мужчиной с добрым лицом и ранними залысинами; в своём неизменном сером пиджаке поверх футболки он выглядел одновременно и репортёром, готовым сорваться по первому звонку, и усталым отцом. Напротив него сидел Крис — моложе, ниже ростом, с вечно взъерошенными тёмными волосами и быстрыми руками, которые двигались даже когда он молчал; одевался он ярко, как-то по-рекламному, и даже сейчас, в ресторане, на нём была клетчатая рубашка с закатанными рукавами и куртка цвета хаки. Между ними, уткнувшись в меню, сидел Кевин — двенадцатилетний мальчик в смешных очках в тонкой оправе, с острыми локтями и серьёзным, не по годам собранным лицом, в котором уже угадывался будущий взрослый человек.

— Посмотри меню и выбери что-нибудь, Кевин. Что будешь пить?

Кевин посмотрел на отца и сказал с озорной улыбкой:

— Две текилы, пожалуйста. Не забывайте, я обожаю эту жгучую!

Алан и Крис рассмеялись. Алан повернулся к Крису и сказал с гордостью:

— Посмотри на него: он уже пять лет говорит по-испански, и в этом году он был лучшим в классе по математике.

— Да, здорово! Джейсон тоже впечатлён Кевином, и кто знает, может, однажды мы оба пойдём по стопам твоего отца!

— Кстати, когда я сегодня говорил с Джейсоном, он был какой-то странный. Будто потерянный, смущённый. Ты случайно не знаешь, что с ним?

— Понятия не имею, — сказал Крис.

Джейсон вошёл в зал ресторана. Его встретил метрдотель и проводил к столику. Все за столом улыбнулись, заметив его приближение.

— А-а, вот и наш гений идёт!

— Привет, маг!

— Привет, ребята, привет, Кевин! Как дела?

— Нормально, старик!

— Поздравляю, Джейсон! Я слышал, Технологический Совет назвал тебя лучшим в отрасли!

— Да брось, это ерунда. Но спасибо.

Джейсон сел за стол, взял меню, но не читал его. Он смотрел на друзей — на Алана, который улыбался, на Криса, который уже подзывал официанта, на Кевина, который возился с салфеткой, складывая из неё самолётик, — и чувствовал, как между ним и ними вырастает невидимая стена. Не та, что разделяла мужчин и женщин, а другая, более тонкая: стена из секретов, которые он не мог им рассказать. Он хотел сказать им про Лору. Про сны. Про то, что каждую ночь он живёт в другом мире, где всё иначе. Но он молчал — потому что слова звучали бы безумно, а он не хотел, чтобы они смотрели на него как на сумасшедшего.

Алан взял слово:

— Парни, Кевин в пятницу уезжает к дедушке на выходные. Почему бы нам не сходить куда-нибудь?

Крис тут же откликнулся:

— Я знаю новое место, открылось на этой неделе. «Стеклянный куб». Там мешают современные хиты с хитами пятнадцати-двадцатилетней давности. Лучшие диджеи с восточного побережья. И поверьте, такое нельзя пропустить. Давайте, я уже подтвердил Джиму, что мы придём!

Алан спросил дальше:

— Звучит отлично! Там только мужчины или есть стена для женщин?

— Да, у них оба пространства, с новым разделителем на магнитном поле вместо стеклянной стены.

Джейсон вставил с ноткой раздражения:

— Слушайте, ребята, кто-нибудь знает, почему нас вообще разделили? — Он махнул рукой в сторону знака М у входа. — То есть мы все так живём, и меня это устраивает, но как всё это началось?

Алан многозначительно посмотрел на Криса, вспоминая странный утренний звонок.

Кевин что-то спросил вполголоса, придвинувшись к уху Алана. Алан махнул рукой и указал на вход, будто показывая дорогу. Кевин встал и пошёл в туалет.

С серьёзным лицом Крис ответил:

— Думаю, всё началось с разделения туалетов, — сказал Крис.

— Да ладно, я серьёзно. Кто знает нашу историю? Алан, как журналист, ты обязан знать.

— О, конечно, знаю, — начал Алан. — 2018 год, бостонское дело. Сексуальные домогательства: три женщины стали жертвами своего босса, который получил пятнадцать лет тюрьмы. Люди вышли на улицы, Партия прав человека объявила забастовку, подняла много шума. Люди требовали разделения полов в офисном пространстве.

— Эта Партия прав человека возникла из ниоткуда. Три процента в 2015-м, пятнадцать в 2019-м, тридцать пять к 2025-му! В 2030-м у партии сорок пять процентов в парламенте. Республиканцы и демократы были много лет двумя противостоящими партиями. ППЧ их здорово подвинула.

— Общественное мнение сначала поддержало полное разделение мужчин и женщин на работе. В 2032 году Закон Уильяма Моргана обязал корпорации иметь раздельные рабочие пространства для мужчин и женщин. Пять лет спустя тот же сенатор инициировал слушания в Сенате о разделении общественных мест — ресторанов, супермаркетов, кинотеатров и так далее. Партия прав человека объявила сексуальные отношения способом эксплуатации свободного человека.

— О да, я помню, — сказал Крис. — Это было, когда один из лидеров партии, психиатр, объяснил, что это своего рода физическое манипулирование, нетерпимое для нормального человека.

— Кроме того, начал распространяться новый смертельный вирус, неизвестный в истории человечества. К 2035 году было обнаружено около трёхсот тысяч заражённых, сто десять тысяч умерли. Заразиться можно было только при половом контакте. К тому времени промышленность создала настолько продвинутых роботов, похожих на людей, с супербыстрыми процессорами, способных выполнять всю работу по дому, что не составило труда развить их в идеальных секс-партнёров. Бизнес по созданию и производству новых роботов быстро рос. Его двигали компании доставки, которые удваивали продажи частным клиентам каждые полгода. Робосинтех заработал миллиарды. Боты стали неотличимы от людей в поведении. И многие люди говорили, что не видят разницы между отношениями с ботом и с человеком.

Крис вставил:

— У ботов нет чувств. Это единственная плохая вещь, кроме цены! — Он усмехнулся.

— Может быть, но к 2045 году большинство людей жили в одиночестве. Для одиноких стало обычным заказывать персональную доставку бота каждую неделю. В 2048-м мы получили финальную стадию разделения — полный Запрет сексуальных отношений между любыми двумя людьми, включая меньшинства. Для обеспечения Запрета была создана ФГР — Федеральная гендерная разведка. Человек, пытающийся нарушить или нарушающий Запрет, рискует минимум пятью годами свободы.

Все замолчали на мгновение. Кевин вошёл и сел на своё место.

— Почему вы такие серьёзные? О чём вы говорите?

— Мы обсуждаем нашу правовую систему и равные права мужчин и женщин, сынок. Например, у нас равные мужской и женский Сенат, — ответил Алан.

— Тогда почему у нас только один Президент?

— Президента избирают на четыре года. Сейчас это мужчина. Новые выборы будут за женщину-президента, и каждый гражданин имеет право голоса, но выбирать можно только среди женщин. После этого — срок для мужчины. И так далее.

— Понятно.

Алан повернулся к Крису и Джейсону:

— На мой взгляд, у Запрета много положительных сторон. Нет конфликтов в семьях. Нет измен. Нет разводов. Нет той боли, которую, как мы знаем, испытывало много поколений. Если хочешь воспитать сына — обращаешься в Генеральную Репродукционную Корпорацию, и через год у тебя генетически твой собственный ребёнок! То же самое для женщин, которые хотят воспитывать дочерей. Это просто и справедливо, как я это вижу.

Джейсон ответил с усмешкой:

— Точно, справедливо! Ты говоришь как активист Партии прав человека.

— Зачем ты в это лезешь? То есть, с тобой что-то происходит?

— Нет, всё нормально. Просто хотел освежить память. Спасибо, Алан.

— Да, друг, всегда к твоим услугам. Так держать!

Алан дружески хлопнул Джейсона по плечу, улыбаясь.

Но Джейсон не улыбался. Он смотрел на синюю табличку М над входом и думал о женщине из сна, которая вошла в магазин на той стороне улицы. «Справедливо», — повторил он про себя слова Алана, и они показались ему пустыми, как обещание робота. В этом мире не было справедливости. Был порядок. И Джейсон только начал понимать разницу.

— Алан, — сказал он, когда они выходили на улицу, — ты как журналист. Ты веришь, что один человек может изменить что-то в этом мире?

Алан остановился, посмотрел на него удивлённо.

— Странный вопрос для пятничного вечера.

— Просто ответь.

Алан помолчал, глядя на синюю букву М над дверью ресторана.

— Знаешь, я работаю в новостях десять лет. Я видел, как рушатся империи, как падают правительства, как люди выходят на улицы миллионами. И знаешь, что я понял? Всё это начинается с одного человека. С одного, который сказал то, что другие боялись сказать. Не знаю, изменит ли один человек этот мир. Но я точно знаю: без одного человека мир не изменится никогда.

Джейсон кивнул, и они пошли к машине, каждый думая о своём.

Он вышел из ресторана один, отказавшись от такси, и пошёл пешком по своей стороне улицы. Ночь была тёплой, город гудел привычным размеренным гулом, и Джейсон впервые смотрел на него не как на данность, а как на вопрос.

Бостонское дело. Вирус. Роботы. Запрет. Партия прав человека. ФГР. Всё это он знал и раньше — отрывками, из новостей, из учебников. Но сегодня, слушая Алана, он впервые сложил эти отрывки в одну картину. И в этой картине его собственный мир — мир, где он вырос, — выглядел не естественным порядком вещей, а чем-то построенным. Кем-то построенным.

Он остановился у линии, отделяющей мужскую сторону от женской, и посмотрел на другую сторону улицы. Там, под розовыми буквами W, шли женщины. Они были такими же, как он: ходили на работу, пили кофе, смеялись с подругами. И между ними и им — тонкая линия краски. Линия, которая делила мир надвое. Линия, которую он сегодня почти пересёк — ради женщины из сна.

Джейсон глубоко вздохнул и пошёл дальше. Где-то в глубине его сознания, ещё не оформившись в мысль, уже росло смутное, тревожное чувство: что этот мир — не настоящий. Что где-то есть другой — тот, жёлтый, из сна, — где он свободен. И что, может быть, он сумеет найти туда дорогу.

Он вернулся домой поздно. Квартира встретила его тишиной и привычным порядком — порядком, который вдруг показался ему чужим. Он не стал включать свет. Снял пиджак, сел на диван и долго сидел в темноте, глядя на огни города за окном.

Он думал о Лоре. О том, что она где-то там, на той стороне улицы, спит в своей квартире и не знает, что он существует. О том, что завтра он снова пойдёт на работу, снова будет смотреть на код, снова будет делать вид, что всё в порядке. И о том, что он больше не хочет делать вид.

Когда он наконец лёг в постель, то поймал себя на том, что ждёт сна. Ждёт жёлтого мира. Ждёт её. И когда закрыл глаза, перед ним снова встал парк, осенние листья, и её улыбка — тёплая, живая, настоящая.

В жёлтом мире она ждала его. И там — только там — он был по-настоящему живым.

Глава 3. Двойной сон

Джейсон и Лора снова гуляли по парку. Они разговаривали, Лора улыбалась, глядя на Джейсона. Они, казалось, снова были счастливы, снова вместе. Какой-то странный голос начал тревожить Джейсона. Он повторяется и становится всё яснее:

— Пожалуйста, проснитесь. Семь тридцать, как вы заказывали.

Видения растворились. Джейсон открыл глаза. Синий модуль за ухом пульсировал — реальность.

Он лежал в темноте, слушая, как затихает музыка, и смотрел в потолок. За окном занимался серый рассвет, по комнате расползались длинные тени от жалюзи. Сердце колотилось, как после бега. Он закрыл глаза и попытался вернуть её образ — парк, солнце, её смех — но сон уже растворился, оставив только глухую тоску, с которой он теперь просыпался каждое утро.

Он заставил себя встать, умыться, одеться. Каждое движение давалось с трудом — будто тело помнило, что совсем недавно держало её в объятиях, и отказывалось возвращаться в этот пустой, разделённый мир. Джейсон посмотрел на себя в зеркало и не узнал собственного лица: серое, измученное, с глазами человека, который каждую ночь теряет что-то драгоценное.

— Так больше нельзя, — сказал он себе. — Я должен понять, что это. Должен найти ответ.

Он вышел из квартиры и направился через город — через синие буквы М, через линии, через стеклянные стены, — к кафе, где его ждал Алан. По дороге он поймал себя на том, что снова смотрит на женскую сторону улицы, ища силуэт, которого там быть не может. Он отвёл взгляд и заставил себя думать о другом.