2052

— Вот здесь, — сказала она тихо, — я бы жила. Маленький дом у воды, утром туман, вечером — закат. И никуда не надо спешить.

— А люди?

— Какие люди?

— Ну, люди рядом. В этом доме.

Лора посмотрела на него с лукавым прищуром:

— А ты предлагаешь?

Джейсон почувствовал, как вспыхнули щёки, и рассмеялся — от неловкости, от счастья, от всего сразу.

— Может быть, — сказал он. — Может быть, когда-нибудь.

Она взяла его за руку, не глядя, — как будто это было самым естественным в мире, — и они пошли дальше. В зале с импрессионистами Лора вдруг остановилась перед картиной, где на берегу стояли две фигуры — мужчина и женщина, спиной к зрителю, глядящие на море.

— Вот, — сказала она. — Они уже там. Им не надо ничего объяснять. Они просто есть.

Джейсон смотрел на фигуры на холсте и думал, что больше всего на свете хочет оказаться на их месте. Рядом с ней. Просто быть — без слов, без страха, без разделённых улиц и стеклянных стен, которых в этом мире и нет вовсе.

Они вышли из музея, когда уже стемнело, и в прохладном вечернем воздухе Джейсон почувствовал, что держит её за руку — и что никуда не хочет её отпускать.

Они шли по вечерней улице, и город вокруг них жил своей обычной жизнью: витрины светились, пары гуляли, где-то играла музыка. Лора рассказывала о себе — о работе, о том, как любит утро, о том, что мечтает когда-нибудь увидеть океан с другого берега.

— А знаешь, — сказала она, чуть замедляя шаг, — я раньше не верила в такое. В то, что можно просто идти и чувствовать себя… дома. С человеком, которого знаешь неделю.

— А теперь?

— А теперь верю, — ответила она, и в голосе её была та самая тихая искренность, от которой у Джейсона замирало сердце. — Ты странный, Джейсон. Ты ведёшь себя так, будто боишься, что всё это исчезнет. Как будто… как будто ты раньше жил где-то, где такого не бывает.

Джейсон остановился. Он хотел сказать ей правду — что да, он живёт в мире, где такого не бывает. Что её смех, её рука, это вечернее небо — всё это невозможно там, откуда он пришёл. Но он не мог. Не здесь. Не сейчас.

— Может быть, — сказал он тихо. — Может быть, я и правда ждал тебя очень долго. Издалека.

Лора посмотрела на него — внимательно, как будто пытаясь разглядеть что-то за его словами, — и не стала спрашивать дальше. Она просто взяла его под руку, и они пошли дальше, к «Ла Кучина», где их ждали свечи, вино и вечер, который Джейсону предстояло запомнить навсегда.

«Ла Кучина» оказался небольшим итальянским рестораном с тёплым кирпичным сводом, бутылками вина вдоль стен и фотографиями Тосканы в деревянных рамах. За столиком у окна горели свечи, официант принёс меню в кожаной обложке, и Джейсон смотрел на Лору поверх карты вин, чувствуя, как внутри разливается спокойствие, которого он не испытывал ни с кем и никогда.

Они заказали пасту и бутылку кьянти. Еда была вкусной, но Джейсон почти не замечал её — он смотрел, как она накручивает спагетти на вилку, как прикрывает глаза, пробуя вино, как смеётся, когда он рассказывает историю про то, как они с Аланом пытались собрать робота из того, что нашли в университетской лаборатории, и робот сломал стол декана.

— А что было потом? — спросила она, вытирая губы салфеткой.

— Потом нас чуть не отчислили. Но декан сказал, что мы — «подающие надежды идиоты», и поставил нам автомат за смекалку.

— Подающие надежды идиоты, — повторила она. — Хорошее название для группы.

— Может, назовём так нашу группу крови?

— Нашу группу крови? — она подняла бровь. — У нас уже есть общая группа крови?

— С этого момента — да.

Она рассмеялась, откинувшись на спинку стула, и Джейсон почувствовал, что влюбляется в неё заново — каждую минуту, каждую секунду, каждую улыбку.

После ужина он проводил её до дома. Они стояли у подъезда, под тусклым фонарём, и Лора не спешила уходить. Она смотрела на него, и в глазах её было что-то, что он не мог прочитать — не страх, не сомнение, а тихое, спокойное знание.

— Ты проводишь меня до двери? — спросила она.

— Провожу.

Он поднялся с ней на второй этаж, и они стояли у двери её квартиры, и между ними было расстояние в один шаг, который он не решался сделать.

— Спокойной ночи, Джейсон, — сказала она.

— Спокойной ночи, Лора.

Он повернулся, чтобы уйти, но она взяла его за руку, и он остановился.

— Ты не хочешь меня поцеловать? — спросила она тихо.

Он шагнул к ней, и она сама потянулась к нему, и поцелуй был лёгким, как прикосновение ветра, — но Джейсон чувствовал его ещё час, идя домой по пустым улицам, и улыбался, как мальчишка, который впервые понял, что такое счастье.

Прошла неделя. Они виделись каждый день.

Джейсон просыпался утром и первым делом проверял телефон — не написала ли она. Она писала. Почти всегда. Коротко: «Доброе утро» с котиком, или фотографию облаков за окном, или просто «скучаю». Он отвечал, и день начинался с улыбки, которую невозможно было скрыть от коллег.

Он замечал, как изменился мир вокруг него — нет, сам мир не изменился, изменился он. Работа, раньше поглощавшая его целиком, теперь казалась фоном. Он сидел перед экраном, чертил схемы, писал код, а сам прислушивался к вибрации телефона в кармане, рассчитывая время до следующего сообщения. Коллеги шутили, что у него, должно быть, роман. Он не отрицал и не подтверждал — улыбался и смотрел на часы.

В среду они встретились после работы у неё. Лора жила в небольшой квартире на втором этаже старого дома, с высокими потолками и лепниной на стенах — наследие прошлого века, которое она отказывалась менять. Кухня была маленькой, но светлой, с окном во двор, заросший клёнами. Лора готовила пасту — у неё получалось вкусно, хотя она делала вид, что не умеет, — а Джейсон сидел на подоконнике с бокалом вина и рассказывал про свой проект.

— Ты понимаешь, что я говорю? — спросил он, заметив её отсутствующий взгляд.

— Нет, — честно ответила она. — Но мне нравится, как ты это рассказываешь. У тебя глаза горят.

— У тебя тоже, — сказал он. — Когда ты говоришь про свою работу. Или про музыку. Или просто так.

Она засмеялась, помешивая соус, и Джейсон поймал себя на мысли, что хочет запомнить этот звук навсегда.

Они поужинали, помыли посуду вдвоём — она мыла тарелки, он вытирал их и ставил на полку, и в этом простом, будничном действии было больше близости, чем в любых словах. Потом они сидели на диване, и она читала ему вслух стихи из старой потрёпанной книги, которую нашла на барахолке, — про море, про дороги, про людей, которые ищут друг друга. Джейсон слушал её голос, смотрел, как свет лампы падает на её лицо, и думал, что вот оно — счастье. Простое, тёплое, настоящее. Оно не грохочет и не сияет. Оно сидит рядом и читает стихи.

В пятницу они пошли в кино — обычный вечерний сеанс, где пары сидели в обнимку, жевали попкорн и не думали о том, что за стенами их разделяет мир. Фильм был про путешествие через всю страну, и Лора, положив голову ему на плечо, шепнула:

— А давай тоже когда-нибудь поедем. Куда глаза глядят.

— Давай, — ответил он, не раздумывая. — В следующем месяце возьму отпуск.

— Правда?

— Правда.

Она поцеловала его в щёку и уткнулась в плечо, и он чувствовал, как она улыбается, — и внутри у него разливалось то самое тёплое чувство, ради которого стоило жить.

В субботу они поехали к океану. Джейсон вёл машину, Лора сидела рядом, опустив стекло, и ветер трепал её волосы. Она включила музыку — старую, из девяностых, которую он не слышал никогда, — и подпевала, не стесняясь, и Джейсон смотрел на неё и думал: как так получилось, что в этом мире, где всё можно, он встретил именно её? И почему он чувствует, что это чудо — что оно может исчезнуть в любой момент?

Они остановились у смотровой площадки над обрывом. Внизу шумел океан — бесконечный, синий, живой. Лора облокотилась на перила, глядя вдаль, и сказала:

— Знаешь, я иногда думаю: а что, если это сон? Что, если я проснусь — и ничего этого нет?

— Тогда мы будем спать вместе, — ответил Джейсон, обнимая её сзади. — Чтобы проснуться в одном сне.

Она повернулась к нему, посмотрела в глаза — долго, серьёзно, без улыбки.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

Она поцеловала его — и океан внизу шумел, и чайки кричали, и Джейсон чувствовал, что это — самый настоящий момент его жизни.

Когда они вернулись в город, уже стемнело. Джейсон провожал её до подъезда, и она не хотела отпускать его руку. Стоя под фонарём, в свете, падающем на мокрый после дождя асфальт, она сказала:

— Завтра увидимся?

— Завтра, — ответил он. — И послезавтра. И всегда.

Она улыбнулась и скрылась в подъезде, а он стоял ещё долго, глядя на свет в её окне, и не мог поверить, что такая жизнь — его.

Был обычный ужин в «Ла Кучина» — небольшом итальянском ресторанчике с тёплым кирпичным сводом, бутылками вина на полках вдоль стен и фотографиями Тосканы в рамах. У окна, за столиком, накрытым белой скатертью, горели свечи в низких подсвечниках; на тарелках — остатки десерта, пара бокалов, полупустая бутылка красного вина, от которой в воздухе разливался терпкий запах. Из зала справа доносилось приглушённое фортепиано, кто-то негромко смеялся за соседним столиком. Разговор не прекращался ни на секунду. Джейсон предложил:

— Хочешь заглянуть ко мне?

Лора помедлила. Она хотела быть ближе к Джейсону, и всё же это было неожиданно. Она посмотрела на него — на его глаза, в которых она видела что-то давно забытое, что-то из другого времени, когда мужчины и женщины могли просто быть вместе.

— Да, почему бы и нет! Хочу увидеть твою берлогу.

— Кстати о берлоге: у меня есть отличный сотерн, шестилетний!

— Это звучит так сладко, что я не могу дождаться.

— А ты — сладкая, дорогая! Пошли!

Они вышли из ресторана в прохладный вечер, и город встретил их огнями. Лора взяла его под руку — легко, естественно, как будто делала это сотни раз, — и они пошли по улице, мимо витрин, мимо других пар, мимо чужого смеха, доносившегося из открытых кафе.

— А знаешь, — сказала Лора, — я ведь давно не ходила вот так. Просто гулять, без цели, с человеком рядом. Всё время куда-то спешу: работа, тренировки, планы. А сейчас — не хочу никуда спешить.

— И я, — ответил Джейсон, и это была чистая правда. Он не хотел, чтобы этот вечер кончался. Не хотел, чтобы она уходила. Не хотел возвращаться в свою пустую квартиру, где его никто не ждал.

Он посмотрел на неё — на её профиль, освещённый фонарями, на лёгкую улыбку, — и почувствовал, как внутри него что-то тепло и спокойно разливается. Это было то самое чувство, ради которого, как ему теперь казалось, стоило жить. И он боялся только одного: что оно исчезнет, как исчезают сны.

Джейсон открыл дверь и пропустил Лору вперёд. Она вошла в просторную гостиную с современной мебелью: белый кожаный диван, стеклянный столик, книжные полки во всю стену, на которых вперемешку стояли книги и фотографии. Окна выходили на ночные огни города — отсюда, с девятого этажа, открывалась широкая панорама: река, огни мостов, тёмные массивы парков. Джейсон помог ей снять плащ, повесил его у двери. Потом предложил сесть на диван и направился к винному шкафу на кухне.

— Ну вот, твой сотерн и немного голубого сыра, забыл название, — сказал Джейсон, входя в комнату.

Лора стояла у комода, рассматривая его фотографии с друзьями. Он подошёл сзади и протянул ей бокал.

— Попробуй!

Лора вдохнула аромат из бокала и сделала медленный глоток, наслаждаясь вкусом вина.

— Сладкое, но с таким количеством оттенков — персик, ваниль и горчинка.

— Горчинка — не то слово! Горчинища! — сказал Джейсон.

Они рассмеялись. Лора поставила бокал на столик и посмотрела на фотографии на стене — те, что стояли на комоде.

— Это твои родители? — спросила она, кивнув на снимок в рамке.

— Да. Папа был пилотом, теперь на пенсии. А мама… — Джейсон запнулся. — Мы с ней не очень близки. Она живёт в другом городе.

— Ссорились?

— Скорее разошлись. Родители развелись, когда я был подростком. Мама уехала, папа остался. Я остался с папой.

Лора подошла ближе, взяла фотографию в руки — на ней молодой Джордж в форме пилота стоял у самолёта, а рядом, улыбаясь, стояла красивая женщина.

— Ты похож на отца, — сказала она мягко. — Те же глаза.

— Правда? — Джейсон подошёл к ней, встал рядом, глядя на снимок. — Я всегда думал, что больше похож на маму.

— Нет, — Лора покачала головой. — У тебя папин взгляд. Добрый.

Он посмотрел на неё — на её лицо, освещённое тёплым светом, — и вдруг понял, что рассказывает ей вещи, о которых не говорил никому уже много лет.

— А ты? — спросил он. — Расскажи о своей семье.

Лора поставила фотографию на место, помолчала.

— У меня только мама. Мы с ней вдвоём. Я её очень люблю.

— А отец?

— Его я не знала, — сказала она просто. — Мама никогда о нём не рассказывала. Наверное, так было лучше.

В голосе её не было ни горечи, ни жалости к себе — только спокойная, твёрдая правда. Джейсон взял её за руку.

— Жаль, — сказал он тихо. — Тебе бы не помешал кто-то, кто был бы рядом.

— У меня теперь есть ты, — ответила она, глядя ему в глаза.

Он подошёл ближе, взял её бокал и поставил оба в сторону. Лора посмотрела на него, и они обнялись. Джейсон неловко повернулся и задел один из бокалов. Тот рухнул на пол, разлетелись осколки.

— Чёрт!

— Ничего страшного, — прошептала Лора, прижимаясь к нему теснее. — Не обращай внимания на осколки. Завтра уберём.

Звон стекла показался ей последним звуком этого мира, а потом был только Джейсон — тёплый, близкий, настоящий. И впервые за долгое время она поверила, что такое счастье может длиться дольше, чем один вечер.

Они стояли посреди комнаты, обнявшись, и за окном горели огни ночного города. Джейсон гладил её по волосам и чувствовал, как ровно и спокойно бьётся её сердце — так, будто всё в мире правильно, так, будто так было всегда.

— Знаешь, — сказал он тихо, — я всю жизнь боялся, что счастье — это что-то, что нужно заслужить. Что оно где-то там, за поворотом. А оно — вот. Оно всегда было рядом. Я просто не умел его брать.

Лора подняла голову, посмотрела ему в глаза.

— Тогда бери, — сказала она. — Не отпускай.

Джейсон поцеловал её — нежно, бережно, как будто держал в руках что-то хрупкое и бесконечно дорогое. И в эту секунду мир замер, стал тёплым и золотым, и Джейсону почудилось, что именно так и должна выглядеть настоящая жизнь.

Он чувствовал её дыхание на своей щеке, тепло её тела сквозь тонкую ткань рубашки, её пальцы, переплетённые с его пальцами, и думал о том, что это — единственное, что имеет значение. Не работа, не опционы, не признание коллег. А это: двое, стоящие посреди комнаты, обнявшись, в свете ночного города.

А потом что-то дрогнуло.

Где-то на самой границе сознания, как далёкий гудок, как чужой голос в пустой комнате, — прозвучал звук. Чужой, нездешний, настойчивый.

Лора чуть отстранилась, нахмурилась, будто услышала его тоже.

— Что это? — спросила она.

— Ничего, — ответил Джейсон, но сердце у него вдруг сжалось. — Наверное, соседи.

Звук повторился — ближе, яснее. И мир начал таять.

Утром, когда будильник вырвал его из сна, Джейсон лежал в кровати и смотрел в потолок, пытаясь удержать ускользающий образ. Она была здесь. Пять минут назад она была здесь — он чувствовал тепло её тела, запах её волос, вкус её губ. А теперь — пустота. Только синий свет жалюзи, только гудение вентиляции, только синий модуль за ухом, который мерно пульсировал, отсчитывая время до следующего пробуждения.

Он закрыл глаза и попытался вернуть её — хотя бы на секунду, хотя бы тенью. Но сон ушёл, оставив после себя только глухую, ноющую тоску, с которой он теперь просыпался каждое утро.

— Я найду тебя, — прошептал он в пустоту. — Я найду тебя, Лора.

Он не знал, что это обещание, данное самому себе в полумраке спальни, станет началом цепочки событий, которая изменит всё.

Глава 2. Синее утро

Мир таял — не сразу, а по краям, как старая плёнка, и Джейсон тянулся к Лоре, к её тёплому плечу, к её лицу, которое начало размываться, — но руки хватали пустоту. Он хотел крикнуть, удержать, но голос не слушался, и тогда звук вернулся — тот самый, чужой, настойчивый, — и превратился в музыку.

Это была та же спальня Джейсона — правда, из-за жалюзи интерьер казался более синим. Здесь всё было почти так же, как в жёлтом сне: та же кровать у стены, тот же комод, те же фотографии, — но свет падал иначе: сквозь опущенные синие жалюзи на пол ложились ровные полосы тени, и комната выглядела холоднее, строже. На стене напротив кровати, под потолком, тускло светилась синяя полоса. Музыка заиграла, компьютерный голос произнёс:

— Пожалуйста, проснитесь. Семь тридцать, как вы заказывали.

— Понял. Выключить.

Музыка стихла.

Джейсон повернулся в кровати на другой бок, открывая глаза. Лоры не было. Он вскочил с кровати, посмотрел на вешалки у двери — пусто. Смущённый, он пошёл на кухню проверить бутылку и бокалы — и не нашёл ничего.

Он стоял посреди кухни в трусах, глядя на пустой стол, и чувствовал, как холодная реальность вползает в него, вытесняя тепло сна. Вчерашний вечер — вино, свечи, её смех, осколки бокала на полу — всё это было сном. И тот сон казался самой реальностью. Мир перевернулся, и Джейсон не понимал, где иллюзия, а где правда.

Мобильный модуль за ухом замигал синим. Раздалась мелодия звонка, и на голографическом экране умного дома появилось изображение Алана:

— Входящий звонок от Алана.

— Принять.

После щелчка Джейсон сказал:

— Эй, Алан, как дела! Как прошла вечеринка в «Ковбое»? И как девушки? Стоили того?

— Ты чего, очумел? Какая вечеринка? Сегодня четверг! Ты вчера головой обо что-то ударился, что ли?

— Ха-ха! Очень смешно! — Джейсон не мог понять, что происходит. Это был сон? Просто сон? Джейсон пожал плечами. Сон…

— Я просто хотел напомнить: мы сегодня встречаемся, как обычно.

— Точно. Я буду. Мне пора. Увидимся.

— Пока!

Алан повесил трубку. Джейсон пошёл в ванную. Проходя мимо экрана, он сказал:

— Включи новости!

Экран включился и начал транслировать записанные новости утра.

Джейсон встал у раковины. Посмотрел в зеркало. Потом умылся, пытаясь смыть ночной сон. Тем временем новости шли, и он услышал:

— Вчера была совершена попытка дестабилизировать ситуацию в стране. Несколько левых экстремистов попытались распространить мощный высокочастотный сигнал, чтобы воздействовать на граждан, вызвать беспорядки и насилие. Полиция и ФБР взяли ситуацию под контроль. Семеро членов преступной группы арестованы. Остаток жизни они проведут в тюрьме без права на контакты и амнистии. Идеолог так называемого Сопротивления Пол Кейси всё ещё в розыске. Выдан ордер на его арест, — сообщил представитель полиции.

Джейсон посмотрел на экран и увидел фотографию Пола Кейси. Спокойное, твёрдое лицо — ему было лет пятьдесят, но в глазах не было ни страха, ни злобы, только странная уверенность человека, который не боится.

— И чего ради они стараются? Разделить общество? Зачем? Включи новости науки.

Экран показал студию с двумя людьми в креслах. За спинами на белой стене висела большая синяя табличка «РОБОСИНТЕХ».

Инженер начал рассказ, будто вопрос задали заранее:

— В 2040–45 годах микропроцессоры развились настолько, что легко могли заменить человеческий мозг. Видеоинформация мгновенно обрабатывается и сохраняется в памяти. Память безгранична по сравнению с человеческой. Скорость обработки — несравнимо выше.

Репортёр спросил:

— Процессоры важны, конечно, но из чего сделан сам робот?

— Параллельно с прогрессом процессоров биотехнологи сделали возможным выращивание и регенерацию человеческих тканей и костей. Лабораторные эксперименты ещё не одобрены для использования на людях, но к 2045 году широко применялись в роботах. Энергия производится тем же окислением гликогена в митохондриях. Гликоген вырабатывается внутри тела робота из любой пищи, содержащей углеводы.

— И как процессор заставляет тело двигаться, говорить или, например, смеяться?

— У роботов операционная система электрических импульсов. Сеть полимерных нитей заменяет нервную систему человека. Сеть нитей проходит по тем же каналам в тканях. Управляет сетью центральный процессор в голове. Эта «нервная система робота» отличается от человеческой. Система роботов не может иметь негативного распознавания импульса в мозге на плохой запах или вкус. Это позволяет им использовать в пищу почти что угодно. — Впрочем, если нужно обсуждать с людьми такие вещи, как тонкое вино или высокая кухня, робот с лёгкостью опишет всё это, имея полную карту человеческих предпочтений.

— Высокая кухня! Боже мой! А может ли этот бот определить, налито в бокале — Шато Петрюс или Романе-Конти? — Репортёр, казалось, веселился, пытаясь поставить инженера в тупик.

— Технически — нет. Большинство людей тоже не могут определить их вслепую. Что бот умеет — так это определить, испорчено ли вино каким-то дефектом. Если вино хорошее, бот может описать все основные и второстепенные качества аромата и вкуса, как средний сомелье.

— У них действительно такая высокая чувствительность?

— У робота очень высокий болевой порог, он подаёт сигналы о помощи только если есть смертельная угроза процессору или всему телу. С другой стороны, у него высокая тактильная чувствительность. В результате, обладая таким широким набором способностей, робот стал совершенной машиной. К 2050 году он начал заменять человеческого партнёра в разговоре, в обсуждениях любого рода — в дегустации вина и еды, в гольфе, танцах — в чём угодно. И наконец, конечно, в сексе.

— Позвольте подытожить. Аналитически и физически робот идентичен человеку или превосходит его. Разница в том, что у людей есть что-то нематериальное — душа, внутреннее сердце с настоящими чувствами, которые невозможно эмулировать процессором робота.

— Вы абсолютно правы. Не думаю, что мы сможем создать души и вложить их в роботов как программу в обозримом будущем.

Оба улыбнулись на этих последних словах. Джейсон усмехнулся и сказал себе:

— Кто знает? Процессор может эмулировать что угодно…

После техношоу началась реклама. Симпатичная смуглая девушка с очаровательным взглядом произнесла свою фразу:

— Океан удовольствия!

Джейсон смотрел на экран и вдруг поймал себя на мысли, что этот «океан удовольствия» — самая точная метафора всего, что случилось с этим миром. Океан — это когда много воды. Много, бесконечно много, насколько хватает глаз. Но вода в этом океане была искусственной, дистиллированной, стерильной — в ней не водилась рыба, не росли водоросли, не было жизни. Она была идеально чистой — и мёртвой. Он смотрел на улыбающуюся девушку на экране и думал о том, что за её улыбкой нет ничего, кроме алгоритма. Ни страха, ни надежды, ни той утренней растерянности, когда просыпаешься и не сразу понимаешь, где ты, а потом вспоминаешь — и улыбаешься, потому что рядом тот, кого любишь. Этого нельзя было запрограммировать. Этому нельзя было научить процессор. Это можно было только прожить.

Убедительный мужской голос за кадром пояснил:

— Наша самая продвинутая модель.

— Лучшие ощущения.

— До двухсот комбинаций параметров.

— Сделай выбор и получи лучшее из возможного!

— Обрети партнёра на всю жизнь!

— Робосинтех — для тебя!

И снова милая девушка-робот пообещала океан удовольствия.