Место Истины
Место Истины
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.Снаружи. Глава 1. Кровля
Первое, что он сделал, придя в себя, — не открыл глаза, а пошевелил пальцами ног.
Он даже не решал этого. Так его научили в две тысячи десятом, в Каменске, когда с ним рядом на плите оказался мужик со сломанной спиной и лежал, ничего не понимая, и пытался встать. С тех пор Максим знал порядок: пальцы, стопы, колени, таз. Потом руки. Потом уже голова.
Пальцы шевелились. Стопы тоже. Колени сгибались, левое с болью, но сгибались.
Таз держал.
Он выдохнул и позволил себе открыть глаза.
Разницы не было никакой.
*
Темнота была полная.
Не сумерки, не темнота комнаты с задёрнутыми шторами, а та, в которой глаз перестаёт работать вообще и начинает подсовывать пятна и разводы, чтобы не сидеть без дела.
Он полежал, дожидаясь, пока пятна успокоятся, и стал разбираться дальше.
Правая рука работала. Левая работала до плеча, а в плече отдавало, и он ощупал его свободной рукой: ключица целая, сустав на месте, значит, ушиб.
Голова. Каска была на нём. Он потрогал её сверху — вмятина в ладонь, и по вмятине шло крошево. Значит, прилетело, и прилетело крепко, и если бы он снял каску, как снимают её в конце дня девяносто человек из ста, разговаривать было бы не с кем.
Затылок мокрый. Он потрогал, понюхал палец. Кровь.
Ребро слева отзывалось на вдох. Не сильно.
Он полежал ещё немного и сказал вслух:
— Ну, живой.
Голос вышел чужой и сел, потому что во рту была пыль. Пыль была везде: в носу, в зубах, под веками. Он попробовал сплюнуть и не смог, потому что было нечем.
*
Дальше он стал смотреть комнату.
Смотреть в темноте — это не оборот речи, это профессия. Максим восемнадцать лет заходил в помещения, которые вот-вот перестанут быть помещениями, и научился читать их без глаз: по звуку шагов, по тому, как отзывается голос, по движению воздуха, по запаху.
Он сел, привалившись спиной.
Спина упёрлась во что-то ровное и холодное.
Он провёл ладонью.
Стена. Гладкая, но не гладкая как бетон, а гладкая как сухая штукатурка, и не сплошная: под пальцами шли неглубокие борозды, много, длинные, параллельные, чуть наискось.
Он поводил рукой шире. Борозды шли по всей стене, полосами, и в одном месте полосы менялись направлением — как будто тот, кто их делал, перехватил инструмент поудобнее.
Максим прижал ладонь плотнее и постучал костяшкой.
Звук вернулся глухой и близкий: массив. Не перегородка, не блок. Скала.
Он поскрёб ногтем.
Из-под ногтя пошло легко, мелким, и пальцы сразу сделались как в муке.
Известняк.
Он даже слегка расслабился, потому что вот тут всё сходилось.
*
Комбинат стоял на известняке.
Он это знал ещё до захода на объект — читал в отчёте, который сам же и требовал у заказчика полгода, и получил в итоге сканы, где половина страниц была вверх ногами. Мячковский горизонт, белый камень, тот самый, из которого стояла половина старой Москвы.
И, как везде, где он лежит близко к поверхности, его отсюда веками брали.
Под комбинатом были каменоломни. Старые, ручные, копанные ещё до всякого комбината. В отчёте они значились одной строчкой: «отмечены пустоты, не обследованы».
Не обследованы. Разумеется.
Именно из-за этой строчки он и полез вниз.
*
Он вспоминал это, сидя в темноте, и вспоминал по порядку, потому что помнил плохо и надо было восстановить.
Четырнадцатое ноября. День был мерзкий: минус два, мокрый снег с дождём, темнеть начало в четыре.
Валера разбирал старый обвязочный узел у второй силосной, и в какой-то момент под гусеницей просело. Не провалилось — просело, на полметра, углом. Валера сдал назад и вызвал его по рации, и голос у него был очень нехороший.
Максим пришёл, посмотрел и увидел то, чего не любил больше всего на свете: аккуратную чёрную щель по краю плиты. Из щели шёл воздух. Тёплый.
Значит, внизу пустота, и пустота немаленькая, потому что тянет.
По-хорошему надо было остановить всё и вызывать геофизиков. По-хорошему.
Он подошёл к бытовке, сказал бригаде, что на сегодня всё, и они уехали в семнадцать десять, а он остался с Валерой, потому что завтра на это самое место надо было заводить сорокатонник, и вопрос был не «интересно ли», а «встанет он тут или уедет вниз».
Никакой удали в этом не было. Была работа, которую надо сделать сегодня, потому что послезавтра приедет заказчик.
Он взял фонарь, стропу, карабин, рацию. Стропу закрепил за косынку колонны. Валера держал конец и стоял наверху.
Он спустился на семь с чем-то метров и оказался в старой выработке.
*
И вот тут он опять вспомнил — уже отчётливо — что в выработке ему понравилось.
Она была хорошая.
Ходы шли ровно, в рост, кровля лежала слоем, целики стояли на своих местах, и стояли они, судя по всему, лет двести. Никаких обрушений, никакого мусора, сухо, воздух свежий. Кто-то давным-давно взял отсюда камень и ушёл, и с тех пор здесь ничего не происходило.
Он прошёл шагов сорок, вышел на пересечение, замерил рулеткой ширину, записал в телефон.
И сверху пошло.
Это была не выработка. Это была плита.
Всё, что он потом смог восстановить: сначала звук, короткий, как будто кто-то наверху уронил очень тяжёлое; потом воздух ударил в спину, потому что пошедшая масса выдавила его по ходу; потом он побежал; потом фонарь погас, и дальше он не помнил ничего.
*
Максим сидел в темноте у стены и заканчивал восстанавливать.
Итог получался такой.
Плиту он на себя обрушил, но не насмерть: значит, ушёл достаточно далеко и его накрыло краем. Он жив, ходит, кости целы. Фонарь погас. Наверху Валера, у Валеры телефон и старший объекта на быстром наборе, и он уже часа два, наверное, орёт в трубку.
Значит, надо просто сидеть и не мешать людям себя доставать.
Он посидел с этим и понял, что не может.
*
Он полез по карманам.
Телефон нашёлся в нагрудном, и он на него даже не надеялся, и не зря: экран не отозвался.
Рация была на поясе. Он снял её, нажал, дунул в микрофон.
Ничего. Ни щелчка, ни шороха. Он открыл заднюю крышку на ощупь — аккумулятор был на месте, значит, дело не в нём.
Нож. Рулетка. Карабин на поясе, а стропы нет: срезало или оторвало.
И зажигалка.
Обычная, синяя, за тридцать рублей, потому что нормальные он терял по две в неделю.
Он подержал её в руке, зачем-то потряс и щёлкнул.
*
Огонь встал ровно.
Это было первое, что он отметил, и отметил профессионально: пламя стояло, не трепетало. Значит, тяги нет, значит, здесь тупик или почти тупик.
Второе — что комната маленькая.
Он ожидал выработки: широкой, с целиками, с уходящими в темноту ходами. Ничего этого не было.
Он сидел в комнате шагов пяти на четыре.
Стены ровные, вертикальные, обработанные. Потолок плоский, в полутора метрах над головой сидящего, и он тоже был обработан: по нему шли те же борозды, только положенные крест-накрест, аккуратно, до самых углов.
Углы были углы. Прямые.
Пол ровный, и на полу — щебень, крошка и пыль, много, и всё это лежало не по всему полу, а холмом, у одной стены, будто ссыпали.
Прохода не было. Ни одного. Комната была замкнутая.
Зажигалка обожгла палец, и он отпустил.
*
Он сидел в темноте и очень медленно соображал.
Так каменоломни не выглядят.
В каменоломне берут камень: идут по пласту, оставляют целики, ходы получаются кривые, потолок неровный, стены — как отвалилось. Никто не выравнивает стену, из которой ты только что выпилил блок, и никто не ровняет углы. Незачем.
А эту комнату не вырубали, чтобы взять камень. Её вырубили, чтобы она была.
Он снова щёлкнул и подошёл к стене вплотную, поднеся огонёк к самому камню.
И вот тогда у него в первый раз за вечер стало нехорошо внутри.
*
Борозды были следом инструмента, тут сомнений не возникало. Ширина одинаковая, миллиметров восемь-десять, и шли они внахлёст, ряд за рядом, наискось.
Максим видел в жизни сотни таких поверхностей. Он умел с одного взгляда сказать, чем работали: отбойником, перфоратором, канатной пилой, дисковой, кувалдой с клином, зубилом.
Здесь работали зубилом. Ручным.
Это его не удивило — старые каменоломни рубили руками, никаких машин там не было и быть не могло.
Удивило другое.
Каждая борозда была короткая. Очень короткая — сантиметра три, не больше, и заканчивалась не сколом, а сходила на нет.
Он поднёс палец и провёл поперёк.
Так работает мягкий инструмент.
Сталь входит в известняк и идёт, снимая длинную стружку, и оставляет после себя чистый ровный след в ладонь длиной. А тут кто-то бил, и бил, и бил, и снимал по чуть-чуть, и на квадратный метр этой стены ушло не двести ударов, а тысячи.
Медь так работает. Бронза так работает.
Сталь так не работает никогда.
*
Максим отпустил зажигалку, сел на пол и сказал вслух, спокойно, потому что был спокойный человек:
— Так. Не гони.
Он стал перебирать варианты, и вариантов было три.
Первый: он ошибается. В темноте, при зажигалке, после удара по каске — запросто. Утром при нормальном свете он посмотрит и посмеётся.
Второй: это не каменоломня, а что-то ещё. Погреб под усадьбой, подвал старой церкви, монастырский ход. Мало ли что могло стоять на этом месте до комбината, и мало ли чем его рубили в семнадцатом веке.
Второй вариант ему нравился. Второй вариант всё объяснял.
Третий вариант он сформулировать не смог и отложил.
*
Он занялся тем, чем занимался всегда, когда становилось непонятно: делом.
Он встал и обошёл комнату по периметру, ведя ладонью по стене и считая шаги. Пять с небольшим на четыре. Ни щели, ни отверстия, ни следа заложенного проёма.
Потом занялся холмом щебня.
Холм лежал у дальней стены и был метра два в основании. Он влез на него, дотянулся до потолка — и потолок над холмом кончился.
Там была дыра.
Неровная, рваная, с торчащими краями — вот это уже был нормальный обвал, а не работа. И щебень внизу был из неё.
Он засунул руку по плечо, пошарил и ничего не нащупал, кроме пустоты.
И почувствовал на запястье воздух.
Тянуло слабо, но тянуло, и тянуло сверху вниз, к нему.
Максим постоял, опираясь на кучу.
Значит, оттуда его и уронило. Значит, там ход. Значит, наверх.
*
Он лез примерно час, и это был плохой час.
Дыра оказалась узкой, и первые метра три он шёл наверх враспор, упираясь спиной и коленями, и левое плечо на каждом движении отзывалось так, что он подвывал сквозь зубы. Потом стало положе. Потом пошло что-то вроде наклонного хода, засыпанного щебнем, и по щебню он полз.
Он останавливался, слушал и снова полз.
Один раз он крикнул — во всю глотку, в темноту, вверх: «Валера!»
Звук ушёл и не вернулся, и никто не ответил, и после этого он больше не кричал, потому что от собственного голоса стало хуже.
Он щёлкал зажигалкой раз в несколько минут, на секунду, чтобы не жечь газ и не жечь пальцы.
И на каком-то из щелчков заметил, что стало теплее.
Он сначала списал на работу: лезешь вверх с одним рабочим плечом — конечно, взмокнешь.
Потом заметил, что тёплый воздух идёт навстречу.
Он остановился и подставил ладонь.
Тёплый. Не «не такой холодный, как внизу», а именно тёплый, как из открытой духовки, если стоять от неё в трёх шагах.
Максим полежал на щебне, отдыхая, и додумал до конца одну простую мысль.
Наверху четырнадцатое ноября и минус два.
*
Дальше он полз быстро и уже не берёг ни плечо, ни ладони.
Ход повернул, стал шире, потом ниже, потом он ободрал спину о выступ и застрял и минуты две выпутывался, и в этот момент, лёжа щекой на камне, увидел свет.
Не пятно от зажигалки. Настоящий.
Серое, слабое, но самое настоящее свечение впереди и слева, и в нём проступали края камней.
Он полз на него, и оно росло, и делалось не серым, а желтоватым, и в какой-то момент он понял, что видит собственную руку.
Воздух шёл в лицо, и он был горячий.
*
Максим выбрался наружу головой вперёд, как выбираются из-под завала, и лежал ничком на щебне, и не открывал глаз, потому что даже сквозь веки било.
Он полежал.
Первым до него дошёл не свет.
Первым дошло тепло.
Оно лежало на спине, на затылке, на руках — плотное, тяжёлое, неподвижное, и от него сразу заломило в висках. Так бывает в июле в четыре часа дня, когда выходишь из подвала на бетонную площадку и понимаешь, что зря вышел.
Он лежал в робе, в каске и в ботинках с металлическим подноском, и по спине уже шёл пот.
Вторым дошёл запах.
Он был сухой и никакой. Пахло раскалённым камнем и пылью, и больше не пахло ничем: ни соляркой, ни мокрым бетоном, ни гарью, ни снегом. Восемнадцать лет всякий объект пах хоть чем-нибудь, и вот впервые не пах.
Третьим дошёл звук.
Где-то далеко и внизу кричал осёл.
Максим не знал, что это осёл. Он никогда в жизни не слышал осла живьём. Он услышал протяжный, надсадный, нечеловеческий и очень громкий звук, оборвавшийся на середине, и подумал сначала, что это техника.
Потом звук повторился, и стало ясно, что это не техника.
Он открыл глаза.
Глава 2. Чтовидно
Он лежал лицом в щебень и первые несколько секунд видел только собственные ресницы и белое.
Потом приподнялся на локтях.
*
Он сидел на склоне.
Склон был голый: камень, щебень, мелкая осыпь, ни травинки, ни куста, ни лишайника — вообще ничего живого, кроме него самого. Камень был не серый и не белый, а тёплого медового цвета, и в тени, под козырьками, сразу уходил в холодный серо-коричневый, без всякого перехода.
Он поднял голову выше.
Над ним склон шёл вверх метров на двести, гребнем, и на гребне торчала одна скала, острая, отдельная, похожая на плохо сложенную пирамиду. Ниже, справа, склон обрывался в короткую сухую лощину.
Он повернулся налево, и там кончился мир.
*
Внизу и на восток лежала зелень.
Она начиналась резко. Не так, как кончается лес — постепенно, редея, — а как обрезано ножом: тут щебень и голый камень, а через шаг пашня, тёмная, влажная, разлинованная.
Зелёная полоса шла до самого горизонта в обе стороны, и была она шириной километра три-четыре, не больше. За ней блестела вода — широкая, серебристо-серая, а у берегов бурая, — и за водой опять зелень, и за той зеленью, очень далеко, снова начинался жёлтый.
Всё дальнее было в дымке. Не в тумане — в белёсой сухой мути, от которой края у предметов пропадали уже километрах в пяти, а горизонта не было вовсе: жёлтое просто переходило в белое небо.
Максим смотрел на это и понимал, что не понимает ничего.
*
Он был очень спокойный человек. Он этим даже слегка гордился.
Он сел поудобнее, вытер лицо рукавом — рукав был мокрый насквозь — и стал разбирать по порядку, потому что иначе не умел.
**Первое.** Голова. Ему прилетело плитой по каске, у него рассечён затылок и, скорее всего, сотрясение. Люди с сотрясением видят и не такое.
Он проверил себя. Пощупал зубами язык, посчитал до двадцати и обратно, вспомнил номер машины и день рождения дочери. Всё было на месте. И главное — он мёрз бы, если бы бредил, а он не мёрз, он взмок, и пот шёл по спине настоящий и щипал ободранное.
Бред не бывает такой подробный и такой скучный.
**Второе.** Его вынесли. Нашли, достали, увезли. Куда-нибудь на юг. Он проспал перелёт.
Он посмотрел на себя.
Роба. Та же, вчерашняя, с ноябрьской грязью на коленях и с разодранным правым рукавом. Каска с вмятиной. Ботинки с металлическим подноском, зашнурованные им самим в шесть утра. В кармане мёртвый телефон и рулетка.
Никто не вытаскивает человека из-под завала, оставляет ему каску и рулетку, везёт четыре тысячи километров и кладёт обратно в дырку в горе.
**Третье.** Кино. Или музей под открытым небом. Он один раз в жизни попал на такое в Суздале, и там ходили мужики в лаптях и брали деньги за фотографию.
Этот вариант жил у него ровно до того момента, пока он не посмотрел вниз внимательно.
*
Он смотрел долго, минут двадцать, и смотрел так, как смотрел на объекты: не на общее, а на стыки.
Внизу, слева, в километре от него, в замкнутой лощине стояла деревня.
Прямоугольник, обнесённый стеной. Внутри плотно, впритык, стояли дома с плоскими крышами. Крыши были грязно-серые и на них что-то лежало и сушилось.
Он посмотрел на стену.
Стена была сложена из кирпича, и кирпич был не обожжённый — глиняный, серо-бурый, того же цвета, что земля вокруг. Ряды шли неровно. Не «немного гуляли», а шли волной: где на два пальца выше, где ниже, и в одном месте кладка явно просела и её подложили в полкирпича, и подложили давно, потому что подложенное успело выцвести.
Такое кладут руками, на глаз, без шнура и без уровня, а потом двадцать лет ленятся переделывать.
Декорации так не делают. В декорациях кривизну делают нарочно и делают одинаковой.
Потом он посмотрел на длинные линии.
И вот тут ему стало плохо по-настоящему.
Не было ни одной прямой.
Ни провода. Ни столба. Ни рельса, ни трубы, ни отбойника, ни ограждения, ни антенны. Ни одного предмета длиннее трёх метров, у которого была бы прямая ось.
Максим восемнадцать лет разбирал сооружения, и главное, что он про них знал: человек, у которого есть машина, делает прямое, потому что прямое дешевле. Балка прямая. Труба прямая. Дорога прямая, насколько позволяет рельеф.
Внизу не было прямого ничего.
Дороги были тропы. Поля резались каналами, и каналы вились. Ограды из тростника стояли как воткнули.
И небо было пустое.
Он поднял голову и смотрел в него, наверное, минуту.
Ни одного следа. Ни белой полосы, ни размытой старой, ни точки. Он жил в тридцати километрах от Домодедова и последние восемнадцать лет не поднимал головы, потому что там всегда что-нибудь ползло.
Здесь небо было пустое, как потолок.
*
Он ещё держался, и держался он за одно.
Далеко за рекой, на том берегу, что-то стояло.
Он прищурился и сквозь дымку разглядел: большое, каменное, с колоннами и с высокими воротами, и это был не холм и не скала, а построенное. И рядом второе такое же, поменьше.
Он подумал: ну вот. Вот и вся твоя археология. Стоят себе руины, кто-то восстановил, туристы ходят.
Он смотрел ещё, и картинка постепенно доходила.
Оно было цветное.
Стены были белые до рези, а по верху и по проёмам шли полосы — синие, красные, жёлтые. Что-то на воротах блестело так, что било в глаз даже отсюда, через четыре километра дымки.
Руины не блестят.
Максим сидел на раскалённом склоне в ноябрьской робе и медленно принимал то, что там, за рекой, стоит не памятник.
Там стоит новое.
*
Он посидел ещё немного, а потом заставил себя перестать.
Он умел это делать, и это, если по-честному, было его единственным настоящим талантом: когда становилось непонятно и страшно, он переставал думать про непонятное и начинал думать про ближайшие два часа.
Ближайшие два часа выглядели плохо.
Он прикинул температуру. За тридцать пять. Может, под сорок: камень под ладонью держать было нельзя.
Он был в стёганой робе, в каске и в ботинках с металлическим подноском. Он потерял крови — сколько, непонятно, но затылок был липкий и рубаха сзади задубела. Он ничего не пил с обеда четырнадцатого ноября.
Сколько он тут просидит — вопрос был не про сутки. Вопрос был про то, сколько часов.
Максим встал.
Его качнуло, он переждал, глядя в землю, и, когда перестало, пошёл вниз — туда, где кончался щебень и начиналось зелёное.
*
Глава 3. Вода
Спуск занял, по его ощущению, часа полтора, и это были плохие полтора часа.
Сначала он снял каску. Подержал, посмотрел на вмятину и надел обратно, потому что солнце било в темя так, что без неё делалось хуже.
Потом снял куртку от робы. Тащить её в руках было глупо, а бросить он не смог: сунул под мышку.
Через двадцать минут бросил.
Она осталась лежать на осыпи — серо-синяя, с оранжевой полосой на спине, с надписью на левой стороне груди, — и он на неё обернулся один раз, а второй уже не стал.
Ботинки он не снял. Он думал об этом всерьёз, минут десять, и решил, что нет: щебень острый, а босая нога у человека, который сорок лет ходил обутым, стирается за час.
Это оказалось единственным правильным решением, которое он принял в тот день.
*
Внизу склон перешёл в пологое, потом в утоптанное, и он вышел на тропу.
Тропа была настоящая, набитая, шириной в две ноги, с окатанными камнями и с сухим навозом. По ней ходили каждый день.
Максим постоял на ней и понял, что не знает, куда идти.
Вниз, к воде, было далеко: между ним и рекой лежали поля, каналы и ещё что-то. Влево тропа уходила к деревне за стеной. Вправо — вверх, в лощину, в горы.
Он пошёл влево, вниз, потому что там были люди, а он к этому времени уже понимал про себя одну вещь.
Ему было плохо.
Не «жарко» и не «устал». Плохо: он перестал потеть, и это его напугало сильнее всего остального за весь день, потому что он знал, что это значит. В две тысячи четырнадцатом у него на объекте так свалился парень в июле, и парня увезли, и он вернулся через три недели другим человеком.
Он перестал потеть примерно тогда же, когда бросил куртку.
*
Дальше он помнил кусками.
Он помнил, что шёл и считал шаги до ста, потом сбивался и начинал заново.
Помнил, что тропа пошла между двумя глиняными оградами и что за одной оградой было темно-зелено и мокро, и он полез туда через стену, и это оказался чей-то огород, и в борозде стояла вода — бурая, тёплая, с плёнкой.
Он лёг и пил из борозды.
Он потом, много позже, часто про это вспоминал и всякий раз удивлялся: у него не было ни секунды сомнения. Человек, который дома не пил из-под крана, лежал на пузе в чужой канаве и хлебал стоячую воду с землёй, и ему было хорошо.
Помнил, что его вырвало.
Помнил, что полежал и пополз дальше.
*
Ослы попались ему уже на тропе, за огородами.
Их было четыре, и они шли гуськом, и на каждом по бокам висело по два больших глиняных сосуда, оплетённых верёвкой. Сосуды были заткнуты пучками травы и мокрые снаружи.
При ослах шли двое: мужчина лет сорока с палкой и мальчишка.
Максим их увидел шагов с тридцати и пошёл к ним.
Он потом восстанавливал этот момент десятки раз и каждый раз честно признавал, что не помнит, чтобы принимал решение. Никакого «сесть и показать пустые руки», никакого «поднять ладони», ничего из того, что придумал бы на его месте нормальный человек.
Он увидел мокрые сосуды и пошёл к ним по прямой.
*