Место Истины

Глава 4.Список

Его не бросили и не убили.

Его повели.

Мужчина шёл впереди с палкой, мальчишка гнал ослов, а Максим шёл между ними и через каждые сто шагов останавливался, и его ждали, и никто его не подгонял.

Он потом много лет считал, что жив остался благодаря воде из борозды. Это было неправда. Жив он остался потому, что человек с палкой не мог его бросить, — как выяснилось много позже, за такое здесь спрашивали.

*

Привели его не в деревню за стеной.

Привели ниже и в сторону, где вдоль края поля стояли под глиняной оградой навесы: жерди, тростник, тень. Там были загоны, вода в корытах, кучи хвороста, штабеля глиняных сосудов и запах, который Максим определил сразу и без ошибки, потому что двадцать лет ходил по стройбазам.

Так пахнет двор, куда всё свозят.

Народу было человек двадцать. Мужчины, женщины, дети, все в таких же кусках полотна, все смуглые до черноты и очень сухие.

Его посадили в тень и дали воды.

Потом сбежались.

*

Он просидел под навесом до вечера, и весь этот день на него ходили смотреть.

Подходили по трое-четверо, стояли, обсуждали, уходили. Приводили других. Один раз подошли две женщины, и одна протянула руку и потрогала его рубаху между пальцами — ткань, — и они долго её мяли и что-то говорили друг другу возбуждённо.

Он отдал бы им эту рубаху, если бы попросили. Не попросили.

Про каску он сообразил только к вечеру: пока она была на нём, никто не подходил ближе четырёх шагов. Он снял её и положил рядом, и после этого стали подходить.

Ботинки вызвали больше всего разговоров. К ним подходили специально.

Кормили его один раз, к темноте: дали половину плоской лепёшки, серой, с песком на зубах, и глиняную кружку чего-то мутного, густого, кислого и явно хмельного.

Он выпил, потому что хотел пить, и через десять минут понял, что это пиво, и что оно очень слабое, но его тут, судя по всему, пьют вместо воды.

Лепёшку он съел до крошки.

*

Утром пришёл человек, при появлении которого все встали.

Он был не в полотне, а в чём-то вроде длинной рубахи до икр, чистой. Не старый, лет тридцати пяти. Голова бритая. В руке он держал доску с чем-то навёрнутым, а под мышкой — плоскую деревянную коробку.

Он сел на принесённый ему табурет — единственный табурет, который Максим здесь видел, — и коробку положил на колени.

Открыл.

Внутри было два углубления с чем-то тёмным и сухим, и лежали тростинки.

Максим смотрел на это и не понимал, что видит, ещё секунд десять.

Потом понял: чернила. Это чернила и перья.

Это писец.

*

Дальше сорок минут происходило то, что Максим потом всю жизнь считал самым странным событием своей жизни, страннее и провала, и жары, и всего остального.

Его оформляли.

Писец задавал вопросы. Он задавал их спокойно, по одному, и после каждого ждал, и, не получив ответа, задавал следующий, и было совершенно ясно, что он идёт по списку и что список у него в голове.

Мужчина с палкой — его звали, как выяснилось позже, Небнефер, и он был старшим над всем этим двором — отвечал за него: рассказывал, показывал на тропу, на горы, изображал, как этот шёл и как лез к сосуду.

Писец слушал и записывал.

Он писал не на свитке. Он писал на черепке — плоском обломке глиняного сосуда, и брал новый, когда кончалось место, и черепков этих ему подавали из корзины, стоявшей рядом.

Максим сидел в трёх шагах и смотрел, как на глиняном осколке появляются значки.

*

Он не понимал ни слова. Он понимал процедуру.

Это была регистрация.

Он это узнал сразу, всем телом, потому что восемнадцать лет провёл в мире, где ничего не существует, пока не оформлено. Человек без пропуска на объект не заходит. Материал без накладной не лежит. Работник без табеля не получает.

Появился человек — надо занести. Не занесёшь — его нельзя кормить. Нельзя кормить — начнёт воровать. Начнёт воровать — это уже суд, а суд это бумаги, и бумаг будет больше.

Проще внести.

Максим сидел в тени под тростниковым навесом, в четырёх тысячах километров и в неизвестно скольких годах от дома, смотрел на бритого человека с деревянной коробкой на коленях и чувствовал что-то до неприличия похожее на облегчение.

Он попал в контору.

Контору он знал.

*

Потом писец посмотрел на него самого и что-то спросил, глядя прямо.

Небнефер тронул Максима за плечо и повторил вопрос, и показал сначала на себя, потом сказал: «Небнефер». Потом показал на мальчишку: «Хаи». Потом на Максима и развёл руками.

Это Максим понял.

— Максим, — сказал он.

Писец приподнял бровь и сказал что-то вроде переспроса.

— Максим. Максим Пахомов.

И вот тут случилось то, чего он не понял ни тогда, ни через двадцать лет.

Писец, услышав второе слово, замер.

Он посмотрел на Максима внимательно — по-настоящему внимательно, первый раз за всё утро, — и переспросил, и Максим повторил, и он переспросил ещё раз, разбивая на части.

— Па-хом, — сказал Максим послушно.

Писец кивнул. Что-то сказал Небнеферу — коротко, и в голосе была не то усмешка, не то удовлетворение мастера, у которого сошлось.

И начал писать.

Он писал дольше, чем всё предыдущее. Он вывел несколько знаков, посмотрел, добавил ещё один сбоку и поставил точку.

Потом поднял черепок и показал Максиму — не для того, чтобы тот прочёл, а как показывают квитанцию: вот, оформлено.

На черепке было четыре или пять значков. Один из них Максим потом узнавал везде и всю жизнь, потому что видел его ежедневно.

Это была птица.

*

Он спросил — жестами, тыча в черепок и в себя, — что там написано.

Писец ответил словом. Максим его не разобрал и попросил повторить. Тот повторил.

Максим повторил вслух, как сумел.

Все, кто стоял вокруг, засмеялись — не зло, а как смеются, когда чужой первый раз выговаривает своё новое прозвище.

Писец сложил коробку, встал, отдал черепок Небнеферу и ушёл.

*

Черепок Небнефер положил в корзину, где лежали другие такие же.

Максим проводил его глазами и очень отчётливо понял, что сейчас произошло.

Двадцать минут назад он был проблемой: непонятный человек, которого нашли на тропе и с которым что-то надо решать.

Теперь он был строчкой.

Его внесли в список, и значит, его будут кормить; и значит, за него кто-то отвечает; и значит, если он завтра сдохнет, надо будет пойти к тому же писцу и сказать, чтобы вычеркнул.

Он существовал.

Ему для этого не понадобилось ничего: ни заслужить, ни объяснить, ни доказать. Понадобилось только оказаться в поле зрения человека, у которого с собой была коробка с чернилами и незаполненная строчка.

Максим сидел под навесом, смотрел на корзину с черепками и думал, что впервые за сутки понимает, где находится.

Он находился на объекте.

А на объекте он работал всю жизнь.

Глава 5. Дыра

Он пошёл туда на третий день, и его никто не остановил.

Это его удивило. Он ждал, что за ним будут смотреть, — а на него просто перестали обращать внимание, как перестают обращать внимание на прибившуюся собаку: покормили, показали, где спать, и живи.

Он ушёл на рассвете и был уверен, что найдёт место за час.

Он искал шесть.

*

Спускался он позавчера в полубреду, не считая ни поворотов, ни ориентиров, и теперь выяснилось, что склон, который сверху выглядел одним склоном, снизу состоит из полутора десятков одинаковых лощин, и все они кончаются одинаковыми осыпями, и над всеми стоит одинаковый жёлтый камень.

Он лазал по ним, задыхаясь, обливаясь потом, и трижды находил не то.

Нашёл к полудню, случайно, и узнал по своей же куртке.

Она лежала на осыпи ниже — серо-синяя с оранжевой полосой на спине, единственный на всём этом склоне предмет, который не мог тут появиться сам. Он поднял её, отряхнул, зачем-то сложил и понёс с собой.

От куртки он поднялся по вчерашнему следу и через двадцать минут нашёл лаз.

*

Дыра была на месте.

Ровно такая, какой он её оставил: неровное отверстие в осыпи под скальным выходом, вокруг разбросан щебень, который он вытолкнул спиной, когда вылезал.

Максим сел рядом и просидел, наверное, минут пятнадцать, прежде чем полез.

Он не позволял себе надеяться и всё равно надеялся, и это было отвратительное состояние, знакомое ему совсем по другому поводу: он так же сидел в приёмном покое в две тысячи семнадцатом.

Потом он полез.

*

Внутри было прохладно, и это одно уже было счастьем.

Он прополз наклонным ходом — теперь, при памяти и не спеша, он прошёл его за десять минут, — и спустился в комнату.

Щёлкнул зажигалкой.

Газа в ней оставалось на донышке. Он это знал и держал огонь по три секунды.

Комната была та же. Стены обработанные, борозды короткие, наискось, внахлёст. Потолок плоский. Углы прямые. В дальнем конце — куча щебня под дырой в потолке.

Он обошёл её по кругу, прощупал каждую стену, каждый угол, обстучал ножом.

Массив. Везде массив.

Он не был идиотом и не рассчитывал найти дверь. Он искал другое: любое место, где камень отличался бы. Прослойку, шов, натёк, трещину — хоть что-нибудь.

Не было ничего.

*

Тогда он полез наверх, в дыру в потолке, откуда пришёл, и пошёл по наклонному ходу в другую сторону — не к выходу на склон, а вглубь, куда в первый раз не сунулся.

Ход шёл вверх метров пятнадцать и кончился завалом.

Максим поднёс огонёк и стал смотреть.

И вот тут ему стало окончательно ясно.

Завал был старый.

Это видно с одного взгляда, если ты этим занимался. Свежий обвал лежит рыхло, углы у обломков острые, поверхности чистые, пыль на них не села. А этот слежался: обломки сидели плотно, между ними набилась мелочь, и вся масса схватилась в монолит, какой получается за десятилетия. По верху шла корка.

Он поскрёб ножом, взял пальцами, понюхал.

Сухо, слежавшееся, без единого свежего скола.

Этот ход обвалился не позавчера. Он обвалился задолго до того, как Максим Пахомов родился, и задолго до того, как родился кто-либо, кого Максим знал.

*

Он сел на щебень и разобрал за пять минут, потому что тут и разбирать было нечего.

Он провалился под плитой в Домодедове, в старой выработке. Он вылез из хода на склоне неизвестно где. Между двумя этими точками нет ничего: ни коридора, ни трубы. Ход, по которому он полз, вверху завален, и завален задолго до него.

То есть он не прошёл откуда-то куда-то.

Он просто оказался.

Обратной дороги нет не потому, что она перекрыта, а потому, что её никогда не существовало.

*

Он сидел с этим долго, и потом с ним случилась вещь, которой он потом стыдился и о которой не рассказал никому и никогда.

Он стал разбирать завал руками.

Без инструмента, без света, в одиночку, на сорока градусах. Он выворачивал слежавшиеся обломки, сдирая ногти, и отбрасывал их за спину, и работал так минут сорок, пока не сорвал левое плечо окончательно.

Он знал, что делает бессмысленное. Он двадцать лет объяснял чужим людям, что нельзя разбирать завал вслепую, снизу, в одиночку, и что человек, который так делает, обычно потом лежит под тем, что разобрал.

Он всё равно копал.

Потом сел, привалился к стенке и заплакал — коротко, зло, без всяких мыслей, — и от собственных слёз ему сделалось так противно, что он поднялся и полез назад.

*

Уже на выходе, в узком месте, он остановился.

До света оставалось метра три, и тут его накрыло совсем другой мыслью — профессиональной, спокойной и очень поздней.

Он не задал себе главного вопроса.

Он два дня думал, куда этот ход ведёт, и ни разу не подумал, откуда он взялся.

Максим развернулся и полез обратно.

*

Он смотрел комнату второй раз, и теперь смотрел правильно, и увидел всё за десять минут.

Стены были обработаны неровно. Одна — начисто, до гладкости. Смежная — тоже. Третья доделана только сверху, на две трети высоты, а ниже шла грубо, вчерне, крупными сколами — как оставляют, когда собираются продолжать.

В нижнем углу этой третьей стены остался невыбранный выступ.

А в потолке, у стены, был начат ещё один ход — шириной в плечо, глубиной в полметра, аккуратно, с ровным сводом.

И брошен.

*

Тогда он достал рулетку.

Она уцелела, потому что была в кармане на бедре, и она была теперь единственным инструментом, который у него остался, и он о ней до сих пор не вспомнил ни разу.

Он промерил комнату по всем четырём стенам.

Потом промерил высоту в трёх местах.

Потом сел на пол и стал смотреть на цифры, и это был первый по-настоящему страшный момент за все три дня, страшнее и жары, и завала.

Стена не ушла ни на сантиметр за шесть метров.

Высота одинаковая, разница в палец.

Углы — углы.

Так не бывает у человека, который рубит на глаз. Такое получается только у того, у кого есть мерка — не «примерно с локоть», а настоящая единица, одинаковая, которую можно отдать в чужие руки, и чужой человек отмерит ровно то же самое.

И второе, что следовало из первого: комнату задумали такой. Не «сколько выйдет», а вот такой, заранее, и её вели к заданному размеру.

Максим сидел на полу с рулеткой в руке и понимал, что перед ним не нора, не карьер и не пещера.

Перед ним работа по проекту.

*

Он вылез наружу, когда солнце уже пошло вниз, и сел на осыпи, свесив ноги.

Он не знал ещё ничего: ни где он, ни в каком веке, ни что за люди внизу, ни зачем в этой горе рубят комнаты. Он узнает всё это в ближайшие месяцы, и узнает подробно.

Но одно он понял уже сейчас, и это оказалось самым верным из всего, что он понял за первый год.

Он попал сюда через чью-то незаконченную работу.

*

Глава 6. Водавверх

Где он находится, Максим сообразил на пятый день, вечером, сидя под навесом с лепёшкой.

Сообразил не по храмам и не по людям, а как сообразил бы всякий, кто двадцать лет привязывал объекты к сторонам света, потому что от этого зависит, куда ляжет тень и где будет скользко утром.

Солнце садилось у него за спиной, за голыми горами. Река была впереди. Значит, река на востоке, а он — на западном берегу.

Река была огромная. Не Ока и не Волга у Твери — по-настоящему широкая, и текла она справа налево, если смотреть на восток, то есть на север.

Пустыня начиналась в сотне метров от пашни и шла в обе стороны: за рекой, за зелёной полосой, тоже было жёлтое.

Плюс сорок градусов в ноябре.

Плюс каменные крашеные постройки за рекой, размером с цех.

Он сидел, жевал лепёшку с песком и складывал, и складывалось только одно.

— Ну ладно, — сказал он вслух. — Египет.

От того, что у места появилось название, стало легче примерно на десять минут. Потом он подумал, что Египет — это не ответ, а начало вопроса, и что «когда» он так не узнает никогда, потому что тут всё выглядит одинаково очень долго.

*

Работать его поставили на четвёртый день, и Небнефер сделал это молча: подвёл к ослам, ткнул пальцем в верёвку, потом в тропу, потом в деревню за стеной, и пошёл заниматься своими делами.

Максим взял верёвку.

*

Работа была такая.

Внизу, у края поля, стоял колодец: обложенная камнем яма, до воды метра три, и в неё спускались по ступеням. Воду брали кожаным ведром, переливали в сосуды, сосуды вешали ослу по бокам.

Потом ослов вели наверх, к деревне: подъём метров на сорок по тропе длиной километра полтора, по жаре, в гору.

Наверху сливали в вкопанные у ворот ёмкости и шли обратно.

Четыре ходки в день, иногда пять.

Деревня стояла в сухой лощине, и воды там не было ни капли: ни родника, ни ручья, ни колодца. Колодец, как он потом узнал, пробовали копать и бросили.

То есть каждая капля, которую эти люди выпивали, вымывались ею и на которой замешивали глину, приезжала снизу на осле.

*

Максим влез в это с уверенностью, которую вспоминал потом с большим неудовольствием.

Он был здоровый мужик, восемнадцать лет в поле, и честно считал, что таскать воду за ослами можно в полсилы и ещё смеяться.

Первую ходку он прошёл нормально.

На второй у него поплыло перед глазами на подъёме, и он сел прямо на тропе, и Хаи увёл ослов дальше один, а его подобрали на обратном пути.

К вечеру первого дня он лежал под навесом и не мог поднять руку.

*

Он потом разобрал, почему так вышло, и разбор был неприятный.

Он не работал руками пятнадцать лет.

Он ходил по объектам, лазал, вставал в пять, мог сутки не спать. Но он не таскал. Последний раз он таскал в две тысячи одиннадцатом, а с тех пор его работа была смотреть, считать, ругаться и подписывать.

Здесь «смотреть» не бывает. Тут либо ты несёшь, либо не несёшь.

И второе, дошедшее на третий день: он не умеет ходить.

Хаи было лет двенадцать, он весил килограммов сорок и делал пять ходок, а к вечеру ещё гонял с мальчишками. Он ставил ногу иначе: шёл в гору мелким шагом, не разгибая колена до конца, и не терял на этом ничего. Максим шёл, как ходят по лестнице в подъезде, и на подъёме выкладывался вдвое.

Он смотрел на мальчишку неделю и переучивался, и это было унизительно, и это помогло.

*

Первые слова он выучил в те же дни и не по доброй воле.

Их было четыре, и все ему кричали.

«Стой». «Идём». «Дай». «Не так».

Учителя у него не было и не появилось. Он потом честно признавал, что это была его собственная беда: тридцативосьмилетний мужик со стёртым слухом на чужую речь, работающий по десять часов, не выучивает язык — он выучивает работу.

К концу первого месяца он знал названия всех предметов, которые держал в руках, и не знал ни одного слова, которое нельзя показать пальцем. Он мог сказать «верёвка», «сосуд», «ослу плохо» и «завтра». Он не мог спросить «почему».

Зато с ним случилось другое, и случилось раньше, чем он заговорил.

Он начал читать.

Пятым он выучил слово, которым называли его самого, — короткое, из двух слогов, и произносили его буднично, как «эй». Он полтора месяца считал, что это его новое имя, а потом выяснил, что это значит «чужой», а точнее — «северный», и что так тут зовут пленных, которых пригнали с войны и рассадили по работам.

Его приняли за беглого из такой партии.

Это, как он понял позже, объясняло всё и всех устраивало. Никто ничему не удивлялся: чужой, светлый, языка не знает, пришёл откуда-то с гор — понятно, откуда такие берутся. Не первый и не последний.

Максим потом много раз думал, что свались он в место, где чужаков не бывает, его убили бы в первый же день от непонятности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.