Когда диктофон воспроизвел последнюю фразу, негодование охватило Трех Толстушек.
– Убить ни в чем не повинный шедевр технического прогресса – немыслимо! – ужаснулась Люба.
– Наша девочка и так переживает. Ей нелегко приходится, а Сеткин опять за свое! – возмутилась Надя.
– И вообще, при ребенке говорить, что Эдик… ну, вы понимаете! Это крайне предосудительно! – высказалась Вера.
– Один, – сказал мальчик, прицеливаясь из пистолета то в одну, то в другую Толстушку.
– Эдуард, мы крайне неприятно удивлены и расстроены вашим поведением, – Люба поджала губы. – Очевидно, у вас депрессия на фоне стресса. Поверьте, нам очень не хотелось бы принимать какие либо решения за вас, но в свете вашего нынешнего состояния иного выхода нет.
– С этого момента вы отправляетесь в месячный оплачиваемый отпуск, – твердо произнесла Надя.
– Настоятельно рекомендуем вам отдохнуть как следует, восстановить физические и душевные силы. После этого вы сможете вернуться к своим обязанностям мануального терапевта, – заключила Вера.
– Вот вы как! Выбрасываете меня на помойку! Не позволю! – взвизгнул Эдуард. Он подскочил к голубоглазому мальчишке и вырвал пистолет из его рук через долю секунды после того, ребенок произнес: «Три».
– Немедленно верните мне Сеткина! – массажист выстрелил в потолок.
– Тяф! Иррр-тяф-тяф!
– Вот вы где, паскуды! Праздники тут празднуете, а меня не зовете? – В зал ввалился избитый, исцарапанный, перепачканный, но все еще обдолбанный Сеткин, словно волшебник исполнил желание Эдуарда. Наркоторговец приблизился к вооруженным мальчишкам, отнял пистолеты у двух из них и тоже выстрелил в потолок. – Пора расхерачить тут все ко всем…
– Измена! Бунт! Мятеж! Предательство! – хрип Сеткина перекрыла сирена голоса Лучшей Подружки Трех Толстушек. Размахивая опаленными туфлями и пистолетом, отобранным у последнего малыша, голая Подружка вопила: – Робот наследницы Софьи – фальшивка! Он обыкновенный подросток. Доктор Гаспарян подослал его, чтобы разрушить основы нашего государства. Я раскрыла его коварный план. В этой кризисной ситуации мне и только мне следует взять контроль в свои руки!
– Доброго денечка всем присутствующим, – следом за Лучшей Подружкой возник доктор Серж Артурович Гаспарян. Он выглядел весьма довольным, спокойным и уверенным в себе. Этому способствовали легкий многозарядный пистолет-пулемет в его руке и бронежилет под парадным смокингом. – Приношу свои извинения за то, что явился без приглашения, но того потребовало мое чувство справедливости. Да, справедливости был нанесен существенный ущерб. Дело в том, что десятка автомобилей – несправедливо низкая цена за мои услуги. При ремонте киборга наследницы Софьи я разработал и внедрил более полусотни инновационных технологий, которые…
– Заткнись, старый дурак, – перебил его Эдуард. – Сеткин, скажи, что мы друзья! Иначе я здесь же убью тебя, а потом себя и Тотошку!
– В твоих мечтах, педик! А сейчас я расхерачу тут всех нахер ко всем херам! – Сеткин по-ковбойски крутанул пистолеты на указательных пальцах.
– Я прострелю башку каждому, кто вздумает оспаривать справедливость казни лжеандроида и передачу легитимной власти в мои руки! – голос Лучшей Подружки сделался похожим на звук бензопилы.
– Какое досадное недопонимание всей серьезности сложившейся ситуации, – доктор Гаспарян покачал головой. – Для начала прошу всех сложить оружие. Это в ваших же интересах. Уверяю, скорострельность моего пистолета-пулемета существенно превышает возможности ваших детских пугачей. Кроме того, система самонаведения, разработанная вашим покорным слугой, попросту не оставляет вам шансов.
– Где наши конфеты? Так не честно! Я уже давно досчитал до трех!
– Тяф! Иррр-тяф-тяф!
– Соскучились, сявки мать вашу? – в зал через дырку, оставленную в стене лимузином, вбежал артист Канатов. Следом за ним хлынули люди. Их было множество. Голые, окровавленные, пьяные и обкуренные, оскаленные, хохочущие и рычащие… Это шли свидетели сегодняшнего выступления артиста Канатова. Все в зале смешалось. Полы, стены и мебель трещали под напором новоприбывших.
Дворец утонул в шуме, гаме, собачьем лае, истеричных криках, пьяном пении, плаче и прочих звуках.
Вдруг (это последнее «вдруг» в нашем романе) над Дворцом в голубом небе разорвалась бомба. Все, кто был внутри, рухнули на пол, кроме Канатова. Голый желтый артист стоял посреди зала, держа в выставленной над головой руке пульт с мигающей красной лампочкой.
– Как вам гребаный салют, мрази? – голос Канатова нарушил гулкую тишину, воцарившуюся после взрыва. – Я обещал вам лучшее шоу? Говорил, что это будет просто бомба? О, да! Это вы и получите. Чертово представление вы не сможете забыть, даже если захотите мать вашу. Первая гребаная бомба взорвалась в километре над Дворцом. Ничего так жахнула, да? Так давайте поаплодируем ее старшей сестренке! Она уже летит прямо сюда для взрывного финала моего шоу! Такого выступления не было ни у одного гребаного артиста во Вселенной! Потому что я единственный мать мою настоящий артист в этой гребаной Вселенной!
Через секунду разорвалась вторая бомба. Горизонт, земля и небо утонули в ослепительной белой вспышке. На смену яркому свету пришла непроглядная мгла – город поглотил океан клубящейся пыли и дыма. Когда дым рассеялся, стало видно, что на том месте, где стоял Дворец, зияет выжженная воронка циклопических размеров. Правлению Трех Толстушек пришел полный и бесповоротный конец.
Эпилог
Спустя год в одной маленькой стране, расположенной на острове в теплых водах океана, был шумный и веселый праздник. Отовсюду звучала музыка. Разряженный в пестрые одежды народ пел и танцевал на улицах.
– Ваще не понимаю я этих обезьян. У них тут типа праздник, а они все тупо трезвые. Вон, даже за мусорным баком еще никто не насрал и не наблевал, – Сучок поглядывал на празднующих с открытой террасы пиццерии.
– Сучок! Нельзя так говорить! Тем более за столом, и еще тем более – в обществе девочки! – щеки Любы вспыхнули от негодования.
– Конечно, валяйте, затыкайте мне рот. Никто меня ваще не понимает, – проворчал подросток и впился зубами в большой кусок пиццы с четырьмя сортами мяса.
– Вы несправедливы к Сучку. А у него, между прочим, очень богатый внутренний мир, – вступилась за него Софья. – И вообще, если бы я не послушала Сучка, а вы бы не послушали меня, то мы бы уже год как были бы мертвы.
– Во-во, я сразу просек, что тухляк во Дворце полный. Ваще ловить нечего. Из таких голимых мест валить надо со скоростью поноса.
– Дорогой наш Сучок, мы ни в коей мере не умаляем твоей заслуги. Ты действительно спас всех нас. Именно ты заметил между строк безопасный проход, ведущий к счастливому концу. Ты убедил Софью в своевременности бегства – это так. Никто не пытается отказать тебе в проявленном героизме, – сказала Вера. – Все, чего мы хотим, это чтобы ты соблюдал минимальные правила приличия и этикета.
– Так, значит, и вас, куриц, спасай, и правила ваши дурацкие соблюдай? Вам типа и говна насыпь, и ложку выдай? Жирновато будет, – чавкая пиццей, проворчал Сучок.
– Знаете, а я скучаю по Родине, – сменила тему Надя. – Как там наша страна, наши подданные? Очень уж хочется надеяться, что через годик-другой все успокоится, устроится как-нибудь, и мы сможем вернуться…
Сучок поперхнулся. Откашлявшись, он просипел: – Ты в натуре серьезно или прикалываешься? В эту дырку от задницы возвращаться?
– Вы как хотите, а мы с Сучком никуда возвращаться не станем, – заявила Софья. – Можно бесконечно перечислять причины, но главная из них в том, что на Родине нам с Сучком ни пожениться, ни обвенчаться не дадут.
– Действительно, на счет Родины и целесообразности возвращения в ее лоно вопрос спорный, – согласилась Вера. – Но лично я, пожалуй, больше всего скучаю по языку. Родная речь – так хочется почаще слышать ее мощное и одновременно мелодичное звучание. Эх, вот бы встретить здесь, на другом краю земли соотечественников…
Продавец веселящего газа, директор шоу, комик Продолголимонов и меткий стрелок из Испании, сидевшие за соседним столиком, обменялись многозначительными взглядами. Оставив официанту щедрые чаевые, не произнеся ни слова, они спешно покинули пиццерию.
– Как видишь, дорогая, все твои соотечественники, имеющиеся в наличии, – это мы. Чтобы утолить жажду по великому и могучему языку можешь еще раз прочитать то письмо, – сказала Люба.
Наши читатели помнят, как Сучок стащил пухлый бумажник, лежащий возле массажного кресла, в котором проходил лечение Александр Иванович. К сожалению Сучка, денег в бумажнике не оказалось, а распух он от клубных карт заведений с названиями вроде «Золотые дожди Вавилона», «Крепкие яички», «Детский садо-садик», «У госпожи Изиды», «Кнут & Плеточка» и так далее в том же духе. Кроме карточек внутри обнаружилось письмо.
Вот что было написано в нем:
«Нас было трое: я и мои родные братья – Семен Иванович по прозвищу Сеткин и Константин Иванович, более известный, как Канатов.
Когда нам исполнилось семь лет, мы с братьями торжественно поклялись, что вырастем и будем верно служить Трем Толстушкам. Но вышло так, что Сеткин стал наркоторговцем, Канатов – артистом, а я, Александр Иванович, – придворным ученым. Я единственный не сбился с пути и не нарушил своей клятвы.
Шли годы. У моих братьев родились дети. Не знаю, понял ли Сеткин, что стал отцом. Он был вечно под кайфом. В любом случае, появление на свет сына, названного Сучком, едва ли значило для него хоть что-то. Зато у мальчика была мать, способная позаботиться о нем.
Судьба ребенка артиста Канатова оказалась еще сложнее. Канатов заявил, что слишком молод, чтобы иметь детей. Что такая обуза плохо скажется на его сценической карьере и разрушит имидж одинокого и циничного альфа-самца, который он создал с таким трудом. Как и Сеткин, второй мой брат тоже изрядно злоупотреблял алкоголем и наркотиками. Он сказал, что убьет своего щенка раньше, чем кто-нибудь узнает о его рождении, и я не сомневался, что так и будет.
Желая спасти ребенка Канатова, я выкрал его и устроил так, чтобы он попался на глаза Трем Толстушкам. Я был уверен, что они не смогут бросить младенца на верную гибель. Так и вышло. Хоть, признаться, я едва ли был способен вообразить, что очевидный мальчик под опекой Веры, Нади и Любы так скоропостижно станет девочкой.
Для Софьи, моей маленькой племянницы, я сделал андроида – точную копию ее двоюродного брата Сучка. Я был большим ученым, а не каким-нибудь шарлатаном вроде разрекламированного доктора Гаспаряна (кстати, я уверен, что стишки о нем он сам же и выдумал, и платит тем, кто их при случае читает вслух). Мой уникальный киборг рос и взрослел, точь-в-точь как растет и взрослеет настоящий живой человек. Сучку исполнилось пять лет, и роботу тоже. Сучок стал сутулым прыщавым подростком, и андроид тоже.
Сам же я, больше чем о службе на благо Трех Толстушек и всей страны, мечтал о собственных детях – маленьких Александрах Ивановичах и Александрах Ивановнах, которым бы я мог передать свои знания и умения. Тех, в ком бы я видел себя. Нет, нечто большее – продолжение и развитие себя. Но меньше всего жизнь, эта бессердечная сука, заботилась о моих желаниях. Увы, я оказался бесплоден, как презерватив, отлитый из свинца. И для моего недуга не было равно ни объяснений, ни лекарств.
На моих глазах мои же родные братья так обошлись с бесценным даром отцовства, давшимся им паче любых чаяний и без малейших усилий, а я… Мне было жестоко и безапелляционно отказано в роли творца единственных творений, заслуживающих внимания и любви. От неизбывного горя разум мой помутился. В бессильной злобе я уничтожил все, что создал, кроме киборга своей племянницы – я знал, что эта потеря разобьет ей сердце. О, знал бы я тогда, что сотворит с несчастным роботом мой брат Сеткин…