Семейное дело

— Я не прошу вас лгать.

— А чего просите?

— Я прошу вас записать то, что было бы правдой, — сказал Эдмунд Фарроу, — если бы в этой стране хоть кто-нибудь делал свою работу.

Он объяснил ему все дважды.

Завтра, в течение дня, на линию придет депеша из Хейлфорда — от письмоводителя тамошнего архива, некоего Х. Кеттла. Кеттл сообщит, что по запросу дома Вентморов им просмотрены ящики частичного восстановления грейвеллского прихода; что запись, касающаяся семьи Блэкмор, обнаружена; что заверенная выписка будет отправлена почтой.

— Так она ж не придет, — сказал Уилл. — Депеша-то.

— Нет. Не придет.

Мальчишка молчал долго.

— Мне ее написать, — сказал он наконец.

— Вам ее записать. Как вы записываете все остальное: номер, час, станцию, текст. Вы ничего не сочините: текст я вам дам. Вы сделаете ровно то, что делаете каждый день, — перенесете на бланк чужие слова. Вся разница в том, что завтра эти слова не пройдут по проволоке.

— А ежели спросят?

— Никто не спросит. — Эдмунд пожал плечами. — Проверить это можно только запросом на Хайгейтскую станцию, а запрос на Хайгейт стоит крону восемьдесят, и его делают, когда теряется платеж, а не когда приходит хорошая новость.

Он вынул из жилетного кармана деньги и положил на угол стола — не пододвигая.

Сорок крон.

Уилл Тэтч посмотрел на них.

Эдмунд с интересом и без всякого удовольствия наблюдал за тем, как в мальчике происходит то, что происходит в таких случаях со всеми: сначала испуг, потом обида — на себя, за то, что не отказался сразу, — потом быстрый жадный подсчет, потом поиск причины, по которой это, в сущности, ничего.

Причину Уилл нашел сам, и Эдмунд помогать ему не стал.

— Он же все равно приедет и скажет, что ничего нет, — пробормотал мальчишка. — Этот ваш Оуд.

— Скажет.

— А так хоть будет видно, что не все. Что искали не там.

— Именно.

Мальчик взял деньги.

Эдмунд, спускаясь потом по лестнице, поймал себя на том, что ему хочется вернуться и забрать их обратно, и подивился этому, и списал на усталость.

Он ошибался. Это была не усталость. Это была единственная порядочная мысль, которая посетила его за всю неделю, и она опоздала на четыре минуты.

Депеша пришла в субботу, в половине четвертого.

Уилл Тэтч поднялся по лестнице, постучал в кабинет и подал бланк. Эдмунд в это время сидел в библиотеке с книгой, которую не читал, и слышал сквозь дверь, как мальчик спускается — ровно, не торопясь, как всегда.

Через восемь минут за ним прислали.

В кабинете были трое: Артур за столом, Клара у окна и нотариус Уэйборн, приехавший с утра и с тех пор не выпускавший из рук портфеля.

Бланк лежал на сукне.

— Прочтите, — сказал Артур.

Эдмунд взял бланк.

«ХЕЙЛФОРД АРХ 9-20 = ВЕНТМОР ГРЕЙНДЖ = ПО ЗАПРОСУ ВАШЕМУ ОТ 12 ТЕКУЩЕГО ПРОСМОТРЕНЫ ЯЩИКИ ЧАСТИЧНОГО ВОССТАНОВЛЕНИЯ ПРИХОДА ГРЕЙВЕЛЛ ТЧК ЗАПИСЬ КАСАЮЩАЯСЯ СЕМЕЙСТВА БЛЭКМОР ОБНАРУЖЕНА ТЧК СВЕРЕНО НА МЕСТЕ В ГРЕЙВЕЛЛЕ ТЧК ЗАВЕРЕННАЯ ВЫПИСКА БУДЕТ ОТПРАВЛЕНА ПОЧТОЮ ПО ИЗГОТОВЛЕНИИ ТЧК КЕТТЛ ПИСЬМОВОДИТЕЛЬ»

Эдмунд прочел это дважды — второй раз медленно, шевеля губами на слове «обнаружена», — и положил бланк обратно.

И сделал единственно верную вещь: ничего.

Он не обрадовался. Он не сказал «вот видите». Он не потребовал извинений. Он просто стоял и держал руки по швам, и на лице у него была та тяжелая, недоверчивая, еще не разрешившаяся от бремени надежда, которую нельзя сыграть, если не наблюдал ее вблизи у настоящих людей.

Эдмунд наблюдал. Дважды. Один раз — в конторе, где выдавали пособия, и один раз в тюремной приемной, и оба раза запомнил.

— Уэйборн, — сказал Артур. — Ваше мнение.

Нотариус взял бланк двумя пальцами.

— Мнение мое состоит в том, что депеша ничего не доказывает и ничего не опровергает. Она сообщает о намерении прислать документ. Документа нет. До получения выписки я обязан считать положение неизменным.

— Сколько идет выписка?

— Из Хейлфорда? — Уэйборн подумал. — Изготовление, заверение, отправка… дней десять. Двенадцать.

Двенадцать, отметил про себя Эдмунд.

Он ставил на десять и получил двенадцать, а если Кеттл вздумает заболеть — а Кеттл непременно вздумает заболеть, — то и пятнадцать.

— И еще, — сказал нотариус. — Я обязан отметить, что если сведения из Хейлфорда придут раньше заключения господина Оуда, положение усложнится.

— Почему? — спросила Клара.

— Потому что тогда у нас будет два источника, — сказал Уэйборн с некоторым даже удовольствием, — и они, простите, будут говорить разное.

Артур Вентмор смотрел не на нотариуса.

Он смотрел на Эдмунда, и смотрел долго, и Эдмунд выдержал это, потому что был совершенно уверен: тут не к чему прицепиться. Депеша настоящая. Бланк настоящий. Станция настоящая. Он не подделал ни единой бумаги — он всего лишь рассказал одному мальчику, что было бы, если бы в Веллгарде кто-нибудь делал свою работу.

— Хорошо, — сказал Артур. — Ждем выписку.

Это было все.

Эдмунд поклонился и вышел, и в коридоре ему пришлось на секунду прислониться к стене, потому что ноги у него были ватные от счастья.

Двенадцать дней.

У него было два дня, от силы три, и он их почти потерял, а теперь у него было двенадцать. Он вырвал их из воздуха, из ничего, из разболтанной пружины и чужой обиды, за сорок крон и шесть минут работы ногтем и чайной ложкой.

Это была лучшая работа в его жизни.

Он был совершенно прав.

За ужином он позволил себе быть обаятельным.

Он делал это редко и понимал в этом больше, чем следовало. Быть обаятельным — не значит быть приятным; приятных за столом не помнят. Быть обаятельным — значит один раз за вечер сказать вещь, которую никто другой сказать не решился.

Августа пожаловалась, что в доме холодно.

— Это вторник виноват, — сказал Эдмунд.

— Что?

— Двери. Их с утра открыли для церемонии и продержали открытыми час. Дом выстыл и с тех пор не нагрелся.

— Так их и в субботу открывали, — сказала Клара.

— В субботу был ветер с востока, — сказал Эдмунд. — А во вторник не было никакого, и теплый воздух просто ушел вверх и наружу. Дому нужна неделя, чтобы это вернуть. — Он пожал плечами. — Ваш батюшка, судя по всему, в третий раз выстудит дом в четверг.

За столом стало тихо.

Потом Августа засмеялась.

Она смеялась долго, сухо и с наслаждением, и один раз даже стукнула лорнетом по скатерти, и Виктор, обрадовавшись, немедленно засмеялся тоже, хотя ничего не понял.

Артур Вентмор не смеялся, но Артур Вентмор посмотрел на Эдмунда — коротко, сбоку, — и в этом взгляде было на одну сотую больше, чем неделю назад. Ровно на ту сотую, которой человек отмечает, что собеседник, оказывается, живой.

Эдмунд Фарроу сидел за столом на восемнадцать персон, чувствовал на себе внимание четверых и совершенно отчетливо понимал, что нравится.

Он нравился Августе, потому что починил ей лорнет. Он нравился прислуге, потому что не спрашивал. Он нравился Виктору, потому что был против Артура. Он был занятен Артуру, потому что не взял двадцать тысяч.

За восемь дней он превратился из скандала во дворе в человека, которого просят сесть ближе.

Это был, разумеется, его настоящий талант, и он это знал, и он именно на это и жил, — но никогда еще не получалось так быстро и так чисто.

Он положил себе еще рыбы.

После ужина, в гостиной, Клара Вентмор позвонила и попросила Бримли принести телеграфный журнал.

— Журнал, мисс?

— Расходный. За неделю. Мне нужно свести с конторскими, у меня не сходится на четыре кроны.

— Я подам утром.

— Подайте сейчас, — сказала Клара Вентмор, — я все равно не сплю.