– Тогда лучше сразу начать.
Элана улыбнулась. Ее хитрость удалась.
– Сейчас, только накину что-нибудь, – сказала Непанта. – Возьмем ключи, а потом посмотрим, что можно сделать.
Элана с Непантой, Сальтимбанко и Королями Бурь стояли на парапете Черной башни, над воротами Вороньего Грая, наблюдая за последствиями ночной вылазки. Сильный ветер мешал говорить. Осаждавшие замок трудились внизу при свете факелов, когда на них напали. Крики их товарищей послужили первым предупреждением. Сейчас огонь, подпитываемый маслом, пожирал инструменты и стройматериалы. Палатки в лагере рабочих взлетели на воздух.
Постепенно появлялись первые раненые. Бой продолжался. Ряд двигавшихся по склону факелов означал подкрепление. Элана и Непанта побежали в импровизированный лазарет и занялись мрачным и кровавым делом, вновь собирая солдат воедино. Большинство раненых составляли пленные. Выполнив поставленную задачу – уничтожение передового лагеря противника и результатов двухнедельных земляных работ, – Рагнарсон отступил. Они с Рольфом собрали отряды во внутреннем дворе на перекличку.
Внезапно из тоннеля, ведшего в Глубокие темницы, с криком выбежала Элана.
– Браги, – выдохнула она, едва не падая без чувств, – там Хаакен. Он тяжело ранен. И он знает… что-то о старике.
– Проклятье! – Он повернулся и крикнул: – Рольф! Драконобой! Элана, останься с ним и не позволяй Непанте подойти. Сделай все, чтобы он нас не выдал. – Подбежали Рольф и Драконобой, и Рагнарсон объяснил им ситуацию. – Хаакен узнал то, что мы хотели. Я спущусь сразу после общего сбора.
– Что с ним? – спросил Рольф.
– Без сознания, – ответила Элана. – Но я не могу найти ни единой раны, хотя, похоже, он умирает. Главное – чтобы он остался в живых.
Она снова бросилась бежать.
– Подожди! – крикнул ей вслед Рагнарсон. – В Нижнем Арсенале есть комната, которой никто не пользуется. Если удастся спрятать его там, его никто не найдет. Проклятье! Проклятье!
Его пугала возможность того, что Хаакен их выдаст и что он может лишиться единственной родни, которая у него когда-либо была…
Сальтимбанко наблюдал сверху, как рассеивается отряд. Он бросил взгляд на Королей Бурь, которые словно зачарованные смотрели на пламя под стенами, затем снова взглянул на двор, думая о том, какие проблемы теперь предстоят. Элана, похоже, принесла известие, и ему следовало пойти посмотреть, что случилось.
– Спущусь вниз, в Глубокие темницы, – сказал он. – Позабочусь об отважных солдатах.
– Ха! – фыркнул Вальтер. – Что, нужен повод увидеться с Непантой? Она тобой пренебрегает?
Сальтимбанко в ответ лишь слегка поклонился и ушел.
10
808–965 гг. от О. И. И
Какая польза человеку?
Фангдред быстро преображался, так же как и его хозяин. Теплые дружеские чувства все чаще сменялись приступами раздражения – что вполне устраивало Вартлоккура. Привыкнув за двести лет к одиночеству, он не был готов к чрезмерным проявлениям дружбы и вскоре мог бы вновь вернуться на путь бродяги.
Фангдред менялся, и именно в этих переменах заключалась причина ухудшающегося настроения Старца. Появились слуги, нанятые в Ива-Сколовде. Хотя и напуганные сперва перспективой подобной работы, они в конце концов убеждались, что служба в Фангдреде дает куда больше надежд на будущее, чем жизнь дома. Они мыли, драили, чинили, заменяли, готовили, шили, заботились о нескольких лошадях, что жили в конюшнях Фангдреда. По двору уже прогуливались свиньи, а вместе с ними поросята, утки, гуси, куры, козы, овцы и прочая скотина. Появился кузнец, и по замку, словно колокол, целыми днями разносились удары молота. За ним прибыл плотник, звуки молотка и пилы которого раздавались с утра до вечера. За ним – мельник, ткач, каменщик, сапожник, швея, мясник, пекарь, свечных дел мастер и их дети. Множество детей, смеющихся, бегающих по замку, донимающих мягкосердечного повара и пекаря просьбами о сладостях, сбрасывающих камни со стен лишь затем, чтобы увидеть, как те исчезают внизу. Вартлоккур часто наблюдал за ними с Башни Ветров. Сам он никогда в жизни не был ребенком. И еще дудочник. Что за дудочник! Он по-своему создавал магию столь же могущественную, как и творения Вартлоккура, и столь же бессмертную, как свершения Старца. Чарующая переливчатая мелодия разносилась по коридорам замка, смешиваясь со звуками кузнечного молота, плотницкой пилы и детским смехом.
Замок все больше напоминал дом, люди постепенно в нем обустраивались, а Вартлоккур и Старец все меньше вмешивались в его жизнь.
Вот Старец выходит во двор, где плотник и кузнец ссорятся с каменщиком насчет ремонта внутренней стены. Их ссора и все прочие голоса смолкают, за исключением песни дудки, – дудочник ничего не боится. Остальные же опасаются человека, который никогда не умрет, хотя сам он не сделал ничего такого, чтобы вызвать у них этот страх.
Вот Вартлоккур выходит во двор, где прыгают через скакалку под звуки дудки четыре маленькие девочки. Сперва он весело наблюдает за ними из тени, не видимый никем. Однако, когда он появляется, чтобы спросить, как называется песенка, девочки убегают. Ему становится грустно. Остается лишь дудочник – он не боится Мясника Ильказара.
Полные душевной боли, оба отдаляются от слуг. Старец становится все раздражительнее, Вартлоккур все молчаливее. Однако обоих утешает осознание: есть нечто, преобладающее над страхом, – время. Придут и уйдут поколения, они же продолжат жить. Однажды перепуганные дети станут дедушками и бабушками других детей – и страх вымоется, словно соль земли.
Столетие спустя люди уже не боятся своих господ. Старец может спокойно разговаривать с плотником, и ему уже не приходится делать вид, будто он не замечает его дрожащих коленей. Вартлоккур держит конец скакалки играющих детей, а они благодарят его и называют дядей Вартом.
И всегда есть дудочник, который ничего не боится.
Миновал век, принеся с собой свойственные ему перемены. Однажды за завтраком чародей сказал:
– Я сто лет не заглядывал в будущее и подумал, что…
– Туман так и не рассеялся над твоей линией жизни? – Лицо Старца прояснилось. Пророчество давало возможность развлечься. – Отправимся в Башню Ветров?
– Однозначно, – ответил Вартлоккур, заметив возбуждение собеседника. – Будь у меня какой-нибудь бог-хранитель, я бы ему помолился.
– Мне запечатать дверь? – спросил Старец, когда они вошли в мастерскую чародея.
– Да. Мне не хотелось бы, чтобы кто-то случайно сюда вошел.
Старец произнес быстрое короткое заклинание, и дверь стала частью стены.
Вартлоккур подошел к столу, на котором лежали магические и некромантические инструменты, нетронутые с тех пор, когда он в последний раз заглядывал в будущее. За последние сто лет он почти ничем не занимался, предаваясь чтению и теоретическим исследованиям природы магии. Но теперь он понял, что не утратил ни знаний, ни опыта. Вскоре засветилось зеркало на стене, показывая быстро меняющиеся образы будущего. Он все шептал и шептал, сужая область действия зеркала, пока оно не начало отображать исключительно те картины, которые его интересовали.
Облака, скрывавшие реку времени, исчезли. Заглянув дальше по течению, он увидел мелкие фрагменты приближающейся битвы. Его предположения, судя по всему, были верны – норны и судьбы будут сражаться друг с другом. Затем он занялся поисками своей женщины и наконец на мгновение увидел ее лицо.
– Ах! – вздохнул Старец. – Она прекрасна.
Прежде чем лицо женщины исчезло, оба уже хорошо знали, как она выглядит. Длинные и черные, словно вороново крыло, шелковистые волосы. Черные глаза с золотистыми крапинками. Полные красные губы, – похоже, улыбается она редко. Линия бровей также говорила о склонности к внезапным вспышкам гнева. Энергичная, но грустная. Прекрасный овал лица с изящными чертами, тронутыми одиночеством. Обоим мужчинам хорошо был знаком подобный душевный облик – они слишком часто его видели, глядя друг на друга.
Мгновение спустя она исчезла, но они узнали ее и поняли, кто она. А Вартлоккур в нее влюбился.
– Долго еще? – спросил Старец.
Вартлоккур пожал плечами:
– Меньше века. Уже не так долго ждать, как сто лет назад, но теперь, когда я ее увидел… Лет через пятнадцать-двадцать надо будет снова на нее взглянуть.
– Может, мне почудилось?.. Тебе не показалось, что конфликт между судьбами и норнами – следствие обычной зависти? У меня сложилось впечатление, что они намерены превратить весь мир в кровавую шахматную доску – но лишь из-за обычной старомодной зависти. Будет ли править наука или магия – лишь побочный плод данного спора. Основная же борьба пойдет за привилегии тех или других.
– Возможно, – подумав, сказал Вартлоккур. – Мне пришла в голову некая аналогия – случай в Итаскии. Король Итаскии располагает двумя типами королевских средств и доходов – одни принадлежат ему лично, другие принадлежат королю как воплощению государства, – и пролегающая между ними граница весьма размыта. Во времена, о которых я говорю, за казну отвечали двое – королевский казначей и министр финансов, оба весьма завистливые, к тому же питавшие друг к другу личную вражду. Каждый из них пытался свести счеты с другим, обвиняя в нарушениях закона, некомпетентности и прочем. Обоим хотелось получить полный контроль над казной, и, сражаясь за него якобы ради блага королевства, они едва не привели его к краху.
– Помню. Я смеялся до упаду, когда король, от которого они требовали рассудить спор, отрубил обоим головы. И я понимаю, на чем основана аналогия. Норны – как бы казначеи, представительницы богов. Судьбы – министры финансов, отвечающие за вселенную. И обе стороны стремятся полностью завладеть правом вмешиваться в людские дела.
– Примерно так. И все же нам следует задуматься, правильно ли мы поступаем, вставая на одну сторону в этом конфликте.
– Угу. Да, еще кое-что. Насчет Шинсана. Я лишь на мгновение успел заметить нечто касающееся Империи Ужаса. Ты тоже?
– Нет, я ничего не видел, – помедлив, ответил Вартлоккур и повернулся к столу, заваленному грудами магических текстов.
Нахмурившись, Старец задал еще вопрос и, снова получив уклончивый ответ, решил сменить тему: