Трудно быть Анискиным
Поют «Широка страна моя родная». На три голоса.
Анискин тогда постоял на крыльце, почесал живот, сказал «ишь ты» и пошёл досыпать. Но доспать не смог.
С тех пор каждое утро в шесть и каждый вечер в девять над Кедровкой гремел громкоговоритель, и каждое утро и каждый вечер деревня поднималась и шла в поле, как один человек. Бабы косили до темноты, а в темноте — при фарах тракторов. Мужики вязали снопы и пели. Хромой учётчик Ерёмин, у которого была справка о непригодности к физическому труду, вязал снопы наравне со всеми и пел громче всех. Учитель Филатов, который за десять лет в Кедровке ни разу не был на колхозном поле, был на току — трезвый — и кидал зерно лопатой с такой яростью, будто вымещал на нём все свои обиды на завуча. Витька-киномеханик бросил кино. Кузнец Юсупов не уходил из кузни по двадцать часов. Фрося Бурлакова в своей каракулевой шубке работала на погрузке мешков и рассказывала окружающим, наизусть и с выражением, речь наркома Ворошилова на Всесоюзном совещании жён командного состава в декабре 1936 года, и окружающие слушали её со слезами на глазах.
А на седьмой день, на току, случилось и вовсе странное.
Бабы веяли зерно под «Марш энтузиастов» и, как водилось теперь, время от времени, не сговариваясь, принимались кричать лозунги — все разом, как один голос. Кричали «Хлеб — Родине!», кричали «Слава труду!», кричали «Ура партии и правительству!». И вот посреди очередного «ура» Валька Изотова, стоявшая на ворохе с деревянной лопатой, вдруг выкрикнула звонко, на весь ток:
— Слава Отцам!
Ток подхватил. «Слава Отцам! Слава Отцам!» — кричали бабы, и глаза у них горели, и лопаты взлетали. Кричали минуты три, потом устали и снова взялись за зерно. И только вечером, уже дома, когда громкоговоритель смолк, Валька Изотова, сидя на лавке, вдруг спросила мужа растерянно:
— Колька. А каким отцам-то?
Колька не знал. Не знал никто. Наутро обсуждали у колодца, и одни говорили, что это про отцов-основателей, про Маркса с Энгельсом, другие — что про отцов, погибших на войне, а бабка Сычиха сказала, что про попов, и её чуть не побили. И только бывшие председатели на лавочке у конторы, когда им пересказали, переглянулись и сказали уверенно:
— Это про районных. Отцы-то — они в районе. Их никто в лицо не видал. А они всё знают.
И деревня с ними согласилась.
Детей между тем оставляли одних. Старики сидели по избам голодные, потому что некому было их накормить. Коров не доили. Корова Изотовых ревела третьи сутки, потому что Валька, её хозяйка, ночевала на полевом стане и, когда ей напоминали про корову, смотрела непонимающе и говорила: «Хлеб — всему голова». Председатель Сергей Иванович каждое утро звонил в район и докладывал о рекордных темпах, и голос в трубке, далёкий и треснутый, впервые за полтора года говорил ему: «Молодец, Ковалёв».
И только одно было странно — Анискин это заметил на третий день, а на пятый уже был уверен.
Когда громкоговоритель играл, у некоторых людей болела голова.
4
Их было немного. Анискин пересчитал их по пальцам, сидя вечером у себя под черёмухой, и пальцев хватило на одной руке.
Бывшие председатели. Они сидели на лавочке у конторы, как сидели всегда, и в поле не пошли. Ни в первый день, ни в пятый, ни в десятый. Когда громкоговоритель начинал играть, оба морщились, хватались за головы и мычали, но с лавочки не вставали. Анискин сперва подумал, что это они от лени, по привычке. А потом понял, что не от лени. Просто эти двое тридцать лет подряд, сначала будучи председателями, а потом сидя на лавочке, слушали из этого самого громкоговорителя все лозунги, все постановления, все призывы, все марши и все сводки — и у них выработалось что-то вроде мозоли. Бывшие председатели были невосприимчивы к призывам так же, как кузнец Юсупов был невосприимчив к ожогам.
Сторож Дорофей. Этот просто спал. Громкоговоритель, висевший прямо над ним, ни разу его не разбудил. Но когда Анискин однажды растолкал его в половине седьмого утра, в самый разгар «Прощания славянки», Дорофей открыл глаза, схватился за голову и сказал: «Ой, и болит же, товарищ Анискин. С утра болит. Ровно с похмелья, а не пил».
Аграфена Пальцева. Аграфена считалась в деревне больной головой уже давно, с того самого дня, как в июне увезли в район Генку. Головные боли у неё случались и раньше, но теперь, говорили соседки, они стали другие: страшные, до крика. И начинались они каждое утро в шесть, а каждый вечер — в девять. В девять вечера соседи слышали, как Аграфена воет в избе.
Дмитрий Пальцев. Пальцев ходил на покос. Впервые в жизни он работал в колхозе старательно, каждый день, от зари до зари, и деревня, глядя на него, говорила: «Ишь ты, и Митрия проняло». Но Анискин видел его на покосе дважды. И оба раза — в шесть утра, когда играл громкоговоритель, — Пальцев стоял, опершись на косу, бледный, с закрытыми глазами, и трогал пальцами виски. А когда громкоговоритель замолкал — снова начинал косить, ровно, мерно, как машина, и лицо у него было при этом спокойное, внимательное и совсем не вдохновенное.
И сам Анискин.
Он не сразу это понял, потому что у него и так всё время что-нибудь болело. Сердце, ноги, под ложечкой. Но к пятому дню он заметил: в шесть утра и в девять вечера, ровно, минута в минуту, у него начинало ныть под левым соском, там, где был старый шрам. Ныть тупо, тяжело, как ноет перед дождём. И в голове становилось мутно, как от угара в бане, когда рано закроешь вьюшку. И мысли делались тяжёлые, медленные, и хотелось куда-то идти, что-то делать, кричать, петь. Анискин в такие минуты садился на лавку, клал руки на живот, закрывал глаза и сидел, пока не проходило.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: