Выпускной 2007

Это правда. Там всё правда, кроме одной вещи.

Между 21:14 и 21:41 он успел сказать ещё одно. Он сказал это, когда я ставила катетер и ругалась на вену, а он смотрел в потолок машины, где у нас наклеена картонка с телефонами больниц.

— Слышь. Дэну скажи. Я не в обиде. Пусть не прячется.

Я сказала: «Сам скажешь». Так говорят. Так положено. Это помогает пациенту и не помогает никому.

Сорок минут — это очень долго. Это две серии сериала. Это дорога от моего дома до больницы пешком. Это несколько тысяч нажатий на грудину. Я сбилась на второй тысяче, а потом начала заново, потому что, когда считаешь, не думаешь. Я качала, менялась с Игорем, нашим фельдшером, качала опять. Водитель стоял в открытых дверях и держал капельницу. Он плакал. Ему пятьдесят восемь, он видел больше смертей, чем я. Он плакал, потому что у пациента на рукаве комбинезона маркером было написано «ЖЕСТЬ» и нарисована кривая рожица, и это было невыносимо.

В 22:21 я сказала время. Игорь записал. Я сняла перчатки, вышла из машины и села на бордюр у переезда. Мимо шёл товарняк. Тот же, кажется.

Номер я нашла через две недели. Не сразу, потому что сначала были похороны, потом его мать, потом мой отпуск, который мне дали, потому что я однажды ночью на вызове перепутала дозировку и вовремя заметила. Начальница смены сказала: «Иди. Тебя качает». Её зовут Ирина Сергеевна. Я пишу её имя здесь специально.

Номер мне дал его младший брат. Он искал в старом телефоне, у которого был разбит экран, и всё повторял: «Он ему писал. Он ему каждый год писал на день рождения. Ни разу не отправил».

Я написала сама. Третьего июня, в половине восьмого утра, после ночной смены. Четыре строчки. Кто я. Что нам надо поговорить про него. Что он просил кое-что передать. «Позвони, пожалуйста».

Две серые галочки. Не синие. Он не открыл. Я проверяла каждый день. Потом через день. Потом перестала, потому что поняла: он видит имя и не открывает. Он всегда так делал. Девятнадцать лет назад он тоже увидел — и не открыл.

Я тоже. Я тоже тогда увидела — и промолчала. Не пиши об этом. Не сейчас.

Двадцать третьего июня у меня была ночная смена. Одиннадцать вызовов. Последний — в 03:40, молодой человек, алкогольное отравление, выпускной. Не наш выпускной — чужой, они и теперь гуляют в конце июня, как мы. Он лежал на газоне у ДК и пел. Его друзья держали его за ноги, чтобы он не уполз в реку. В машине он сказал мне, что я похожа на его маму, и уснул. Я записала: «Сознание ясное. Контакту доступен частично».

Смена закончилась в 04:10. Я не поехала домой. Я пошла на набережную. Я не знаю, зачем. Хотя нет, знаю. Девятнадцать лет назад, в эту же ночь, я сидела там на крайней скамейке и ждала одного человека. Он не пришёл. То, что было потом, я сюда писать не буду. Я хотела в последний раз посидеть там, где начала молчать.

На набережной было пусто. Туман над водой, как тогда. Чугунные перила мокрые. На ступеньках у самой воды сидел старик с удочкой.

Я его помнила. Это странно, но я его помнила: он сидел там и тогда, в седьмом году. Такая же куртка, такая же кепка. Тогда я подумала, что это чей-то дед, который не спит. Сейчас я подумала, что это, наверное, его сын. Или внук. Люди повторяются.

Он не обернулся. Сказал воде:

— Не клюёт.

— Сочувствую, — сказала я. Я не хотела разговаривать. Я хотела сесть.

— Ты не сочувствуй. Ты садись.

Я села на ступеньку выше. Поплавок стоял в тумане неподвижно, красная точка на серой воде. Над мостом начинало светлеть.

— Назад хочешь? — спросил старик.

Я подумала, что он про дом. Что по мне видно, как мне надо домой. По мне было видно.

— Хочу, — сказала я.

А.