– А кто сказал, что это неправда?
Но его глаза по-прежнему смеялись.
Он принялся рассказывать, в чем заключается его работа, а я слушала, ковыряя заусенец на большом пальце. И чувствовала себя дурой. Он решил, что я тщеславная выпендрежница, и он прав, я сама знаю, что он прав, потому и чувство у меня такое, будто он сунул мне под ноготь зажженную спичку. Я всегда терялась, когда меня дразнили, не знала, как себя вести. Была из тех ранимых детей, которые в слезах бегут к учительнице, стоит кому-нибудь сказать им гадость; которые истово верят, что во вселенной существует высшая справедливость, и убеждены, что людей, совершающих дурные поступки, обязательно настигает расплата.
Его манера говорить со мной доставляла извращенное удовольствие – и вместе с тем боль, как когда расчесываешь до крови комариный укус. Он подтрунивал надо мной, щелкал по носу, объяснял что-то и спрашивал: ну как, соображаете? А я – да – я откликалась, подыгрывала, кривлялась и ломалась, как маленькая девочка, и самой себе была противна, и думала: пожалуйста, ну хоть бы я ему понравилась!
– Что ж, – сказал он, закончив. – Вас не так-то просто разговорить, верно?
– Разве?
Я делала то самое, за что меня ругала преподавательница вокала, – в конце каждой фразы мой голос повышался, и я нервно хихикала. «Поём на опоре! – повторяла она мне. – Расслабься. Не зажимайся».
– Да-да! Вы мне почти ничего о себе не рассказали. В сущности, я только и знаю, что вас легко обидеть. Ваша очередь – расскажите о себе.
– Я бы рассказала, да как-то нечего…
Опять этот смешок – попытка защититься.
– Ну попробуйте!
Я попыталась собраться с мыслями.
Представила, как достаю, разматываю и раскладываю перед ним нити своей ничем не примечательной судьбы, и попыталась угадать: что ему придется по душе? На что он клюнет?
Нет, ни на что, ни на что он не позарится – это я уже понимала. Убого, дешево, не в его вкусе. Прозябание в четырех стенах, на которые даже картины повесить нельзя – краску испортишь; уродливая светлая мебель, какую покупают только в жилье под сдачу – покупают люди, которые сами в этой обстановке жить не собираются. Не могу я все это ему выложить. Как я нахожу длинные волосы Лори в своей щетке, а свою пропавшую одежду – в ее ящиках; и принимаю ванну лишь до тех пор, пока не услышу, как хозяева, супруги П., шепчутся внизу на площадке, – и даже если сунуть голову под воду, даже если открутить кран, все равно их слышно, как будто они в двух шагах от меня, заползли в самую ванну и шипят мне в ухо. Я представила себе, как он пробует на ощупь ткань моих откровений и думает: нет, тонковата, дешевка – и отбрасывает с пренебрежением.
Наши тусовки с Лори. Тут ему тоже смотреть не на что. Как мы с ней шатаемся по всяким лондонским притонам, дешевым барам, чужим гостиным, обставленным такой же светлой мебелью, как наша, – из того же самого каталога. Он в таких местах, наверное, и не бывал никогда. Еще не хватало. А это тошнотворное ощущение в животе, когда я лежу в кровати и слышу, как муж и жена П. шебуршатся на лестнице в темноте. Я слышу, как они нащупывают дорогу – тук, тук, тук пальцами по стене, словно жуки в древесине, – и боюсь идти ночью в туалет: а вдруг наткнусь на них, и хозяйка скажет: «Как, опять?» Когда у меня обострился цистит, я писала в грязный стаканчик из-под кофе, только бы не услышать в пятнадцатый раз: как, опять? Она сидела в засаде у лестницы, будто гигантская змея: не спится, хм? Нет. Ни за что. Ни за что не стану все это вываливать.
Нельзя показывать ему, какой уродливой жизнью я живу. Иначе испорчу впечатление раз и навсегда. Я не могу с гордостью продемонстрировать ему свой быт и спросить: ну как? Белье в неотстирывающихся пятнах; старая косметика, которая настолько слежалась и засохла, что и на лице лежит комками; каблуки, которые предательски цокают, потому что я никак не поменяю набойки и хожу на железках. Все это такая тоска! Тоска – каждый месяц пересчитывать деньги: хватит – не хватит? Ранним утром снова и снова пропевать одну и ту же ноту в репетиционной – не так, не совсем, старайся, ты можешь лучше, – и выходить оттуда поздно вечером, и не видеть перед собой серых улиц, потому что голова заполнена музыкой, тело пульсирует и напевает одному ему ведомый мотив и все вокруг налито цветом. Он этого не поймет. Как бы я ни говорила самой себе, снова и снова: все окупится, все эти бытовые неурядицы окупятся, и когда-нибудь я над ними посмеюсь, – но ему я этого показать не могу. Как бы я ни твердила эту мантру, сидя в крошечной бездушной комнатке, замерзая, потому что там вечно холодина, а за окном грустно воют сирены – это постоянное нытье улицы, назойливое, как ребенок, который клянчит и клянчит… Нет уж.
Он выжидающе смотрел на меня, и я сказала то единственное, что, на мой взгляд, прозвучало бы достойно:
– На самом деле джаз не моя специализация. Я оперная певица.
Время было позднее. Бар пустел. Смена Лори закончилась, она подошла к нам и с ходу начала атаку – держалась громко и бесцеремонно, потряхивала волосами и дразнила его. Я подумала, что сейчас он начнет подкатывать к ней, и почувствовала что-то вроде облегчения, но Лори его, похоже, не заинтересовала. Он слушал ее болтовню, нацепив вежливо-внимательное выражение, – вид у него при этом был немного страдальческий, словно она случайно забрызгала ему лицо слюной.
Наконец он сказал, что ему пора, и мы все вместе вышли из отеля. На улице он дал мне визитку и сказал: позвоните мне, пообедаем, и я сказала: ладно, и он сказал: хорошо – и ушел. Не к метро, в другую сторону.
Лори уцепилась за мою руку, и мы зашагали к метро. Это был деловой район Лондона, где куча офисов, но почти никто не живет, поэтому вечером на улицах ни души, хотя все здания освещены.
– Ну и придурок, – сказала Лори. – Он тебе понравился?
– Не знаю. Не очень.
Но его образ преследовал меня, словно отпечатанный на изнанке век, и все время, пока Лори говорила, в моей голове отдавался его голос.
В метро галдела большая компания подвыпивших парней. Какая-то женщина смотрелась в экран телефона и пальцем натягивала кожу под глазами, пытаясь ее разгладить.
Я достала книжку и сунула в нее визитку. «Манон» Прево. Я разучивала ее партию в консерватории и хотела ознакомиться с первоисточником. Лори бросила взгляд на обложку.
– Она же вроде шлюха была, да? – поинтересовалась она. – Эта Манон? По-моему, я когда-то читала.
– Не знаю. Я еще даже не открывала.
– Да точно, шлюха. Вон на обложку посмотри. Да и потом, разве мужик назовет книгу именем женщины, если она хоть чуть-чуть не шлюха, а? Тебе хоть одна такая книжка на ум приходит?
– Мадам Бовари, – отозвалась я. – Она не проститутка.
– Ну, она, конечно, на панели не стояла, но была той еще распутницей.
– Анна Каренина.
– Аналогично.
– Алиса в Стране чудес.
– Это для детей, – сказала Лори. – Не считается.
Больше мне ничего в голову не приходило.
Лори вздохнула.
– Мне вот Люк написал, – поделилась она. – Хочет встретиться.
– Ты его послала?
– Да.
Лори принялась трещать о Люке. О том, что он пытается задушить в ней творческое начало. Заставляет устроиться на работу. Одним словом, хочет ее погубить. Так и сказала: мол, она знает, что он хочет ее погубить. Все это она говорила уже не раз. Лори писательница и любит без конца перебирать важные моменты своей жизни. Ни одна моя история не могла ее удивить, ведь нечто похожее с ней обязательно уже случалось, и, вместо того чтобы слушать, она тут же принималась делиться собственным опытом.
– Я от него никогда ничего дельного о своем творчестве не слышала, – сказала она. – Если что и говорит, то совершенно невпопад. В снисходительной манере. Типа: все это очень мило, малыш, но я не уверен насчет… Поэтому я стала врать ему, что не пишу, даже если на самом деле пишу, – а то боюсь, что он попросит прочитать. И станет придираться к каждому слову. Нахмурит брови, а потом с напускным участием будет критиковать, словно разбирает студенческую работу по истории искусств. Я знаешь до чего дошла? Напишу предложение – и тут же зачеркиваю, потому что представляю, как он его прочтет и что при этом подумает и скажет. И секс у нас всегда завершался, когда кончал он, даже если я еще не кончила, понимаешь? Вот такой урод. Хрен я с ним еще буду встречаться.
Лори говорила жестко и сердито, но выглядела грустной и нервно накручивала волосы на палец. Ей двадцать восемь лет, и, по-моему, она настоящая красотка – высокая, стройная блондинка, – но уже переживает, что стареет. Иногда она заставляет меня становиться рядом с ней перед зеркалом и сравнивает наши лица: где у меня кожа гладкая, а у нее уже в морщинках.
– А ты с этим типом будешь встречаться? – спросила она.
– Может быть. А ты что думаешь?
– Поужинать я бы сходила. Почему нет? Сводит тебя в какое-нибудь приятное местечко. Мужики вроде него обычно не скупятся. Деньги у него явно водятся. – Эти слова она произнесла с презрительной интонацией, словно деньги – это инфекция, передающаяся половым путем. – Это невооруженным глазом видно.
Лори обожала чужие деньги. Она всегда их чуяла издалека и выуживала из других, словно свинья, раскапывающая трюфели.
– Костюмчик-то, – сказала она, – дорогущий. И часы. Ты на часы обратила внимание?
Я покачала головой. Ни на что я внимания не обратила.
– Ты же вроде его недавно придурком обозвала? – спросила я.