Судьба на бис

При этом я ни на мгновение не упускала из виду своей главной цели – переписать Новый Завет. И параллельно просчитывала в уме, как и когда лучше это сделать.

Наученная горьким опытом, в этот раз я подготовилась капитально и все рассчитала до мелочей. В пятницу у Варвары был экзамен. Поэтому она уходила утром вместе с родителями. Сумочка, напичканная ручками, тетрадками, и косынкой лежала наготове. Записку о том, что, мол, не волнуйтесь, я пошла гулять – приготовила заранее.

Как только за ушедшими щелкнул входной замок, я быстренько оделась и последовала за ними. В этот раз я собиралась посетить дальний храм. Пробираться вновь через Ущельку было боязно. Да и вряд ли тамошний священник согласится и в этот раз дать Евангелие. Для подобных просьб хорошо срабатывал эффект неожиданности. Но если человеку давать время на обдумывание, он уже вряд ли решался на действия, грозящие ему реальными преследованиями со стороны властей.

В трамвае без кондуктора я прокомпостировала один из проездных талонов, взятых из дома. Стоит три копейки, а объехать по нему можно весь город. Я бы еще долго релаксировала по поводу дешевизны советского транспорта, если бы над ухом не прогремело:

- Ну что за воспитание? Нет, чтобы старшим место уступить. Так они уставятся в окно, и сидят себе, будто никого не замечают.

Я с удивлением подняла голову и встретилась глазами с женщиной моих лет, если не моложе. Не понимая, чем вызвана ее неприязнь, я обвела взглядом окружающих. К моему удивлению они тоже смотрели на меня с осуждением. Какой-то мужчина даже фыркнул в мою сторону

- Небось, еще и пионерка.

Только тут меня обожгла мысль, свыкнуться с которой мне все еще было трудно, что для всех я не взрослая женщина под пятьдесят, а ребенок, причем, судя по поведению, достаточно наглый.

Как ужаленная я подскочила, уступая кресло женщине, метающей в мою сторону гром и молнии. И молча, сгорая от стыда, сделала очередную мысленную пометку «теперь всем нужно уступать место, за исключением сегодняшних ровесников». Благо, что до церкви оставалось совсем недалеко, поэтому уже скоро я с облегчением выбралась из трамвая.

Машин на улице оказалось мало… очень мало, даже до неприличия. Прихожан же и в этом дальнем храме набилось достаточно. Зато служил батюшка, которого я впервые встретила еще в период своего воцерковления, а потому знала его достаточно хорошо. Пока еще не до конца белая борода (какой я ее помнила) обрамляла его доброе лицо с лучистыми глазами. Вот с кем наконец-то удастся договориться о Евангелии!

Я уже собиралась кинуться к батюшке со своей просьбой, радуясь, что не даром взяла общую тетрадь и даже размечталась о разговоре по душам со старым-новым знакомым. Но что-то вдруг меня остановило. Внутренним чутьем я вдруг ощутила чужое внимание. Инстинктивно повернув голову в сторону, откуда исходила смутная угроза, я перехватила взгляд мужчины в темно сером костюме и одноцветном галстуке. Внутри меня все похолодело. Я его узнала! Нет, никогда мы с ним не встречались ни в этой жизни, ни тогда. Просто тут же стало ясно, что это, если и не работник КГБ, то, по крайней мере, какой-то представитель полномочного по делам религии.

Из исторических книг и рассказов очевидцев мне было известно, что в советское время в храмы нередко являлись активисты и лазутчики от властей, чтобы шпионить за теми, кто посещает церковь. О таковых, естественно докладывали на рабочие места или по месту учебы. Инакомыслящим устраивали товарищеские суды, бывало, понижали в должности, а то и вовсе увольняли бедолаг с работы. Если станет известно, что дочь коммуниста была в храме, то и отцовская карьера полетит в тартарары, и мне придется не сладко. Конечно, на любой аргумент против религии у меня имелся контраргумент. К тому же я знала, что если и начнутся гонения, то все это ненадолго. Однако проблем совершенно не хотелось.

Между тем, смятение в моем взгляде дало понять «агенту», что он опознан. Шпион нервно сглотнул и весь как-то съежился. И вдруг я в нем разглядела не винтик государственной машины, не представителя партаппарата, а уязвимого человека. И это осознание придало мне уверенности. Я с подчеркнутым спокойствием отвернулась и, как ни в чем не бывало, перекрестилась. Только подходить к священнику, разумеется, уже не стала.

Когда литургия заканчивалась, заметив, что «агент» на что-то отвлекся, я тихохонько выскользнула из храма и опрометью кинулась к трамвайной остановке, словно за мной, в самом деле, гнался целый отряд КГБшников. Только направилась я не в сторону дома, а в противоположную. Затем пересела на автобус. И еще долго бы колесила по городу, из опасения преследования, но вдруг в окне автобуса промелькнули знакомые слова: «Молитвенный дом для всех народов». Баптисты! Ну, конечно! Как же я сразу не догадалась? Вот где в советское время точно можно было найти текст Евангелия на русском языке!

Выскочив из автобуса, я поспешила в нужном направлении. Я помнила этот дом по своему времени, но не узнала его в нынешнем. Сейчас это была обычная деревянная изба, обшитая вагонкой, ничем не примечательная снаружи, кроме одной детали. Во дворе стояла достаточно большая туалетная будка с двумя кабинками, на которых ярко-желтой краской было выведено «М» и «Ж».

Выйдя на ближайшей остановке и немного пройдя назад, я постучалась в калитку молитвенного дома. Надрывно и зло залаяла собака. Потом послышались шаги, и передо мной предстала миловидная женщина средних лет. Ее голову украшала полупрозрачная цветастая косынка с люрексом.

- Тебе чего, девочка? – поинтересовалась она и гостеприимно улыбнулась.

- Здравствуйте… э-э-э… даже не знаю с чего начать. Вы же баптисты? Я не ошиблась?

- Да, - после секундного колебания ответила женщина и зачем-то заглянула за мои плечи, словно надеялась (или боялась) там кого-то увидеть.

- Слава Богу! – облегченно выдохнула я и с благодарностью к Небу закатила глаза. - Понимаете, я бы хотела переписать Евангелие, чтобы оно всегда было под рукой. И просто уже не знала, к кому с этим обратиться. Тут вспомнила про ваш Дом…

- Давай пройдем внутрь? – предложила женщина, понимая, что у порога не стоит решать серьезные вопросы.

Пропустив меня на огороженную высоким забором территорию, женщина еще раз оглядела округу, прежде чем с шумом захлопнуть калитку.

Пес, видя, что хозяйка радушно встретила посетительницу, дружелюбно замахал хвостом и весело высунул язык. Похоже, теперь он не возражал, чтобы его погладили.

- Чай будешь? – спросила хозяйка, приглашая меня к столу, застеленному яркой клеенкой.

- Нет, спасибо, - ответила я на автомате. Но потом вспомнив, что с утра убежала из дома даже не перекусив, поспешила поправить себя, - впрочем, если вам не трудно…

- Ты сама-то, кто?

Я пожала плечами

- Девочка.

- Я не про то. Ты – баптистка?

- Нет. Я – православная.

- Вот как! Почему же тогда пришла к нам?

- Вы не поверите, но в нашей церкви не удалось найти Евангелия на русском.

- Еще бы! – не без превосходства усмехнулась женщина, - у вас ведь Евангелие только целуют, а не читают.

- Ой! Вот только не надо сейчас вспоминать друг про друга старые байки. Если бы не Православие, а Баптизм был старше на несколько веков, вы и не такими традициями и предрассудками обросли, - так и вертелось у меня на языке. Но я очень нуждалась в Евангелии. Очень! А поэтому решила не обострять ситуацию. И ответила дипломатично:

- Почему же целуют? На каждой службе у нас прочитывают Евангелие, только по церковно-славянски. И потом, зачем нам – христианам собачиться? При нынешней эпохе атеизма, верующим людям нужно держаться друг за друга.

- Хорошо. Я сейчас позвоню нашему пастору. Спрошу, сможет ли он принести Евангелие? Он тут живет неподалеку.

- А разве у вас у самой его нет? – удивилась я и, честно сказать, не поверила.

- Конечно же, нет. У нас на общину всего один экземпляр.

Напившись чаю с печеньками, я начала осматривать молитвенный дом. Изнутри он оказался намного просторнее, чем виделся снаружи. Два ряда длинных скамеек занимали почти все пространство, которое заканчивалось деревянной кафедрой, стоящей на некоторой возвышенности рядом с черным лакированным пианино. В углублении стены позади кафедры помещался четырехконечный деревянный крест в человеческий рост без всяких перекладин, привычных православному сердцу. По бокам от него располагались окна с достаточно плотными занавесками. Наверху висела обычная советская люстра.

Вскоре дверь в зал распахнулась, и мы увидели крепкого коренастого мужчину явно пенсионного возраста с полиэтиленовым пакетом в руке. Поприветствовав нас с женщиной за руку, будто не обращая внимания на наш пол, пастор приступил к расспросам, к которым я уже начала привыкать. Кто я? Почему интересуюсь Евангелием? Откуда знаю о баптистах? И тому подобное.

Немного видоизменив версию, которую недавно выдала священнику из Преображенского храма, я сформулировала ответ, который потом часто повторяла, описывая свою ситуацию. Он содержал правду, несколько адаптированную под новую обстановку, о том, что я имела доступ к достаточно хорошей духовной библиотеке. Думала, что так будет всегда, но однажды все изменилось. По вполне понятным обстоятельствам имен называть не могу.

- …теперь по крохам пытаюсь собрать хоть что-то. В первую очередь, конечно, Евангелие. Потому что без него какие мы христиане?

- А какое из Евангелий лично тебе нравится больше всего? – задал пастор последний контрольный вопрос.

- От Матфея.

- Почему?

- Даже не знаю… Конечно, у Луки для достопочтимого Феофила Евангелие изложено по порядку и чувствуется, что он провел тщательное исследование всех описываемых событий. У Иоанна – ода Господней любви. А ещё он здорово сумел разглядеть Божественную природу Христа, проник в Его внутренний мир. Марк – торопыга. Его слог стремителен, прямо-таки экшн в прозе… ну, то есть, Иисус у него всегда в действии, сплошная движуха. Недаром в этом Евангелии через каждое слово – «тотчас», «тотчас». А Матфей… может, ценю его книгу из-за связи с Ветхим Заветом. Все эти цитаты, отсылки, исполнившиеся пророчества… С Евангелием от Матфея вся Библия как бы обретает цельность, и ты вдруг видишь Божий замысел спасения человечества от начала и до конца.

Пакет выпал у пастора из рук прямо на стол. Без лишних слов он пододвинул его мне. Я бережно взяла пакет и развернула. Внутри оказалась книга в твердом переплете, обшитая черным дерматином, с золотистым четырехугольным крестом (в отличие от православного восьмиконечного) на обложке.

После того, как в поезде я не захотела открывать в смартфоне библейское приложение, времени прошло всего ничего. А как кардинально изменилось мое отношение к Книге книг!

Не смотря на предпочтение Евангелия от Матфея всем остальным, для начала решила переписать более короткое Евангелие от Марка. Пастор разрешил приходить и переписывать хоть каждый день. Но я не знала, какие еще сюрпризы готовила мне жизнь, и спешила закончить свою работу как можно быстрее.

Я безжалостно сокращала текст, как только могла. Использовала значки, придуманные еще в институте, дабы поспевать за лектором. Куски текста, которые помнила наизусть, просто пропускала, ставя волнистую черту.

Хорошо ли, плохо ли, но к вечеру одно Евангелие оказалось переписанным полностью. Причем, что ценно, с указанием номеров глав и стихов. Это означало, что только неделя отделяла меня от обладания всех четырех Евангелий, и месяц – от целого Нового Завета.

На прощание я сообщила сторожихе в газовой косынке, что вернусь только в понедельник, поскольку неверующие родители не разрешат мне придти в выходные дни. При последних словах тень беспокойства почему-то отразилась ни лице женщины. Но я не придала этому особого значения, решив, что она мне просто сочувствует из-за огромного объема предстоящей работы. Благодаря Бога за удачно проведенный день, вполне довольная собой, я отправилась домой.

Недоброе предчувствие охватило меня, едва я подошла к квартире. В этот раз записка для родителей лежала на самом видном месте. И всё же было волнительно, не иначе быть неприятностям. На всякий случай сумочку с переписанным Евангелием я спрятала в ящик с картошкой, стоявший у нашей квартиры. Сверху для надежности прикрыла её каким-то мешком, лежавшим внутри. С тревогой внутри и с безбашенным выражением лица снаружи я открыла ключом входную дверь.

Первой в прихожую вбежала мама. Ее взъерошенный вид свидетельствовал о том, что меня опять ждет серьезный разговор. Предваряя все вопросы, я взяла инициативу на себя.

- Что опять не так? Неужели вы меня снова потеряли?

- Насть, ты вообще в курсе, сколько сейчас времени? – спросила подоспевшая сестра.

- Всего… - я взглянула на часы и ахнула, - ого! Начало одиннадцатого. Но все равно, время-то детское.

- Детское?! Тебя сегодня весь день дома не было! Где ты пропадала?

- Ходила по городу. Ездила на трамвае. Каталась на автобусе. Каникулы же! – поспешила я закончить объяснение доводом, который в прошлый раз имел решающее значение. Хотя, отлично понимала, что один и тот же аргумент дважды обычно не срабатывает. Так и получилось.

- Ты нам своими каникулами зубы не заговаривай! – рявкнул, появившийся в коридоре отец. - Мама с Варей даже к подружкам твоим ходили искать тебя. Думали уже в милицию обращаться.

Видя, что у отца в руках ремень, я поежилась.

- А это еще зачем? – опасливо кивнула я на объект ребячьего страха. В детстве пороли меня нечасто, скорее даже редко. Больше пугали. А если когда и брались за ремень всерьез, то экзекуция оказывалась исключительно мягкой, едва ощутимой. Никто не собирался вбивать в меня добродетель через боль. Но боявшаяся всего на свете, больше прочего я робела перед физическим воздействием. И прилагала все силы, чтобы его избежать. Может отсюда взялась моя изворотливость и где-то даже хитрость?

- Пороть тебя буду. Надо же как-то воспитывать.

- Еще чего выдумали! - возмутилась я, вкладывая в слова всё негодование, на какое только была способна. Теперь боли я не опасалась. Но вот так просто позволить себя выпороть?

Называйте это нехваткой смирения, обвиняйте в гордыне и нежелании каяться в данном пороке. Ваше право… поступать, как считаете правильным, но не лезьте со своими заморочками к другим… ко мне. Теперь. Я. Не позволю. Прикасаться. К себе. Слишком много сил я положила, чтобы выковать внутренний стержень, способный выдержать маломальское давление со стороны, и не дать мне прогнуться перед первыми же жизненными невзгодами. Не в таком уж бесправном положении я сейчас, чтобы просто принять ситуацию, не попытавшись внести коррективы. Есть время разбрасывать камни, а есть собирать. Хех… а не покидаться ли «камнями» прямо сейчас?

- Папа, ультимативно воспитывать детей следует только до 12-ти лет. – Как можно спокойней произнесла я, хотя внутри всё тряслось, не от страха – от психологического напряжения. – С теми же, кто постарше приходится договариваться. Неужели, когда мне исполнится двадцать, ты тоже за ремень схватишься?

- Тогда – нет. А сейчас придется, раз ты русского языка не понимаешь…

- Минуточку-минуточку, - упреждающе подняла я руку, - причем здесь грамматика? И потом. Что-то я не припомню, чтобы в нашей семье хоть раз вслух озвучивалось правило «гулять можно до стольки-то и не позже, а иначе – порка».

- А ты раньше практически и не гуляла.

- Все течет, все меняется. И, если вы еще не заметили данного факта, сообщаю – я выросла и повзрослела. Точка! Отныне мне требуется куда больший простор действия. Пап! Ну, хотя бы ты вспомни себя в моем возрасте. Помнишь свои 12 лет?

- Помню, - как всегда уверенно ответил отец. Впрочем, я давно усвоила, что уверенно он говорил даже о тех вещах, о которых не имел понятия. Тем не менее, я продолжила, словно получила необходимое мне подтверждение.

- Ещё бы! Деревенским парнем в 12 лет ты уже пас совхозные стада, один на лыжах ездил в райцентр. Без взрослых ходил в лес и на сенокос. И не удивлюсь, если в этом возрасте тебе доверяли трактор, - я слишком хорошо знала своего отца, и понимала, что смягчить и отвлечь его можно, только если пропеть в его честь какие-нибудь дифирамбы.

- Нет. На трактор впервые я сел в 14 лет, - уже куда более мягким тоном произнес отец, увлекаясь приятными для него воспоминаниями, - а вот за рулем дядиной «Победы» приходилось сидеть и в 12. Верхом на коне я вообще с трех лет.

- Вот! – согласно кивнула я – Мой сегодняшний поступок до твоих в моем возрасте даже и близко не дотягивает.

- Не забывай, я в деревне жил. В городе совсем иная ситуация.

- Тогда отвезите меня на лето в деревню к бабушке. Чтобы и мне было раздолье, а вам – не так волнительно. Тем более, это абсолютно совпадает с советом врача.

Похоже, родителям такая мысль понравилась. По крайней мере, претензий они больше не предъявляли. Не зря, ох не зря, муж называл меня «хитрюгой лисичкиной».

- Как экзамен? – поинтересовалась я у сестры-студентки, когда мы с Варварой наконец-то остались в своей комнате одни.

- Пять.

- Я в тебе ни грамма не сомневалась, - похвалила я ее, откидываясь на спинку стула. Денек выдался тот еще, да и вечер оказался не лучше.

- Может поделишься, где ты, в самом деле, пропадала? – спросила сестра, пока родители находились далеко и не слышали, о чем мы секретничаем. Между нами не было тайн. Поэтому Варвара надеялась на полную откровенность с моей стороны.

- Да говорю же, на транспорте каталась! Вон, билетиков полный карман. На что только не смотрела. Куда только не заходила… сперва в одну церковь, потом в другую, - уже с улыбкой дополнила я.

- Ну, ты даешь! – шепотом, но восхищенно воскликнула сестра. Мои похождения по церквям ей показались обычным проявлением подростковой дерзости. На том все и замяли.

Проторчав вместе с домочадцами перед телевизором два выходных (до головной боли, надо сказать), в понедельник я вновь направилась к баптистам. Родители все же решили отправить меня в деревню. Поэтому до отъезда я надеялась закончить хотя бы с Евангелием.

На этот раз пастор меня уже ждал. Хотя мне достаточно было бы оставленного Нового Завета. Он что, не доверяет мне или сторожихе? Но как раз книги почему-то нигде я и не увидела. Точно, не доверяет.

- Настя… ведь, кажется, так тебя зовут? – мягко начал пастор, и эта подчеркнутая вежливость сильно меня напрягла. - Скажи, пожалуйста, сколько тебе лет?

- Двенадцать, - закусив губу, ответила я, уже догадываясь, что разговор этот не к добру.

- Значит, несовершеннолетняя. А твои родители знают, что ты сюда к нам ходишь?

- Не тяните кота за хвост. Они этого категорически не любят и начинают цапаться. Говорите прямо. К чему вы клоните?

- Мы не имеем права на религиозно-просветительскую работу или проповедь среди несовершеннолетних без разрешения их родителей… письменного разрешения, - пастор выразительно так на меня посмотрел, словно этим взглядом пытался объяснить то, что не осмеливался произнести вслух.

- Понятно… - в одно мгновение разочарование выжгло все надежды, поддерживающие меня несколько дней. Затем я тихо прибавила, озвучив то, что не решился сказать пастор. - Посоветовались с кем-то, да? Ла-а-адно. Однако на прошлой неделе вы были весьма гостеприимны ко мне. И на том спасибо!

Я встала с табуретки и пошла к выходу. На пороге обернулась.

- В благодарность хочу дать один крохотный совет… на ближайшее будущее, так сказать. Скоро, я бы даже сказала – весьма, во все церкви, и к вам в том числе, хлынут люди. Вместо этой избушки поставят добротный кирпичный дом с обширной кухней на цокольном этаже, с библиотекой и книжным магазинчиком. Народу будет все прибавляться, и даже новое здание покажется тесноватым. И все-таки не поддавайтесь искушению, не затевайте стройку ещё одной огромной церкви с залом на тысячу мест. Не повторяйте наших ошибок! Все силы обратите на проповедь Евангелия… пожалуйста.

Не успеете вы возвести и первый этаж нового молитвенного дома, как людской поток спадет, а деньги кончатся. Да и не к чему вам столь грандиозные проекты. Как говорится: «Церковь не в бревнах, а в ребрах». Кирпичного двухэтажного дома для вашей баптистской общины вполне хватит. А то ведь долгие годы будет торчать эта железобетонная глыба памятником нерадения о людских душах. Стыдоба, да и только.

Я вышла, оставив внутри ошарашенного пастора со сторожихой. Сидя в дребезжащем трамвае, пришлось на ходу менять свои планы.

Что мы имеем на сегодняшний день? Одно зашифрованное иероглифами, но полностью переписанное Евангелие на русском и больше десятка зачал на славянском языке. Пока не уехала в деревню, не торопясь, я приведу Евангелие от Марка в нормальный читабельный вид. Оставшейся недели мне как раз должно хватить. А все остальное лето буду просто отдыхать и немного учиться!