Судьба на бис

Оборачивалась я медленно, готовясь поднять шум на весь храм и если надо – отчаянно драться. Пусть вокруг одни пожилые, но не дадут же они в обиду этому увальню беззащитную девочку, как-нибудь всем миром отобьемся. Но за спиной увидела я не давешнего знакомого, а старушку божьего-одуванчика с почему-то перекошенным лицом.

- Когда батюшка в алтаре, нужно тоже молиться, - яростно зашипела она, сверля меня недовольным взглядом, и стала бесконечно часто креститься, показывая, какой именно должна быть настоящая молитва.

Вероятно, мой ступор от внезапно нахлынувших молитвенных чувств, из-за которого я не накладывала на себя крестное знамение, воспринялось ею как полное отсутствие молитвы.

Ситуация складывалась сколь трагичная, столь и комичная. И я никак не могла понять, как мне реагировать – заплакать или все же рассмеяться. Хотелось много высказать о «методах» ее миссионерской работы. Но что это даст? Человека столь преклонного возраста перевоспитать едва ли возможно. Да и кто меня станет слушать? В любом случае хорошо, что бабулька наткнулась на меня, а не на настоящего неофита, для которого подобная отповедь могла иметь фатальное значение. А я? Да что я? Как говорит сестра Варя: «Если нас из церкви выставят в дверь, мы влезем в окно». И тут еще в голове всплыла цитата апостола Павла из послания к Ефесянам: «Со всяким смиренномудрием и кротостью и долготерпением, снисходя друг ко другу любовью». Не знаю как насчет смирения, но в результате я решила не нарываться, не разбираться, а сделать то, ради чего столько времени отказывала себе в настоящем советском пломбире и терпеливо копила мелочь.

Подойдя к церковной лавке и потянувшись к припасенным деньгам, я остолбенела. Ни молитвословов, ни Новых Заветов, ни тем более Библии там не было. Впрочем, как и любой иной печатной продукции. Даже церковных календарей и икон не наблюдалось. «Свечной ящик», или как в простонародье его называли – «касса», был в буквальном слове «свечным». Свечи трех размеров – маленькие, побольше и огромные алтарные располагались на прилавке. Рядом в алюминиевой миске, покрытой полотенцем, горкой лежали свежие просфоры, распространяя вокруг хлебный дух. Все.

Даже оловянных крестиков в продаже не имелось.

Еще надеясь на чудо и на то, что хоть для «своих» из «под полы» мне удастся что-то раздобыть, я обратилась к кассиру:

- А Евангелие есть в продаже?

Кассир посмотрела на меня как на марсианина, случайно заплутавшего в земных просторах (в чем она почти не ошиблась) и, удивляясь наивности вопроса, наконец, изрекла:

- Конечно, нет. Его же не печатают!

Туше!!

Служба шла полным ходом. Уже читали Символ веры. Для первого дня рабочей недели прихожан оказалось не так уж и мало, человек двадцать. Две старушки, только что исповедавшись у пожилого, не знакомого мне священника, заняли места поближе к алтарю, чтобы причаститься в первых рядах. Видя, что батюшка берет в руки Евангелие, обрамленное старинной чеканкой, и собирается уходить в алтарь, я кинулась к нему.

- Отче, у меня к вам большая просьба!

Вероятно, вид у меня был слишком встревоженный, потому что, только взглянув в мою сторону, священник тут же положил крест и Евангелие обратно на аналое и приготовился слушать. Видимо, он решил, что я тоже собираюсь исповедоваться.

- Батюшка, можно я перепишу Евангелие? – без особых предисловий приступила я. - Ну, или для начала хотя бы часть из него?

- Да где же я тебе его, дитятко, возьму? – удивился священник, держась за аналое и буквально касаясь Евангелия рукой, - у меня у самого его нет.

- Что значит «нет»? А это что? – в свою очередь удивилась я, указывая на оббитую чеканкой книгу.

- Оно богослужебное. Его прихожанам давать не положено, - строго произнес батюшка, едва не закипая. По всей видимости, мою просьбу он счел наглостью малолетки, посмевшей в неуважительном тоне разговаривать со священником.

- Интересно, в какой части «Типикона» такое указано? – не отступалась я, нарочито используя название церковного богослужебного устава (которое простые прихожане обычно не знали). Не хотелось, чтобы меня приняли не более, чем за ветреного ребенка. Подобную фишку я использовала не впервые. Например, когда в середине вечернего богослужения уборщица бралась тушить свечи, а неопытные захожане, возмущенные таким «неслыханным самоуправством» тут же бросались их зажигать, я им спокойно объясняла: «Подождите, сейчас прочтут шестопсалмие, после этого и свечи зажечь снова можно будет». Те, услышав незнакомое страшное слово «шестопсалмие» успокаивались, понимая, что я человек не случайный, что знаю порядок, и спокойно дожидались, когда можно будет снова ее зажечь.

- Ты читала «Типикон»? Где? – строго поинтересовался батюшка и его кустистые седые брови соединились над переносицей.

- Я его проходила в воскресной школе, а после даже преподавала там же. Потом, знаете ли, в интернете как в Греции – все есть. Помните знаменитый монолог Аркадия Райкина про Грецию? – хотела было ляпнуть я, но вовремя спохватилась и вместо этого пролепетала, запинаясь:

- Я… у знакомого… священника, - и сразу же, чтобы окончательно запутать следствие поспешила прибавить. - Вы его не знаете, он не местный.

- Так что же ты у него Евангелие не переписала?

В самом деле, почему? Не скажешь же, что еще не успела придумать.

- Тогда не надо было, а теперь резко понадобилось, - выпалила первое, что пришло в голову, понимая, что скоро начну путаться в фактах, и меня точно изобличат во лжи.

- Типикон, не Типикон, а богослужебную книгу дать не могу.

- Правильно, - прошипела я, вкладывая в интонацию все ехидство, на которое только была способна, - это ведь не учеников Своих Христос укорял за то, что детей к Нему не пускали. То были фарисеи, книжники, или саддукеи там какие-нибудь.

- Скажи честно. Ты откуда Евангелие так хорошо знаешь? - твердость в голосе священника свидетельствовала, что никаких дальнейших юлений он не потерпит.

И тут мне вспомнилось одно простое правило: если не знаешь, что говорить, скажи правду.

- Честно? Хорошо. Еще совсем недавно я имела доступ к неограниченным ресурсам. Что там Типикон! Минея Цветная и Постная. Жития святых, какие только в природе существуют. Любые труды святых отцов, начиная с Василия Великого и до древних египетских подвижников, от Иоанна Златоуста до Феофана Затворника. Авва Дорофей, Иоанн Лествичник, Игнатий Брянчанинов… Не сказать, что я все это не ценила. Но пользовалась… как бы точнее выразиться? С ленцой, что ли. А теперь как блудный сын, мечтаю хотя бы о хлебе, каким питаются наемники в доме Отца моего Небесного. И знаете, что я поняла? Хлеб Евангелия оказался гораздо ценнее многих информационных изысков, какими я потчевала свой ум в последнее время.

С каждым моим словом лицо пожилого священника всё больше вытягивалось, а глаза округлялись. Перечисленные мной духовные богатства могли храниться разве только у какого-нибудь архиерея. Да и то не простого, а скорее столичного. И кто его знает, не родным ли дядей он мне приходился?

- Богослужебное Евангелие написано по церковно-славянски, – под конец попытался оправдаться батюшка. Но было уже понятно, что он готов сдастся.

Если говорить начистоту, я оказалась совершенно не готовой к обстоятельствам, встреченным этим утром в храме. Во-первых, не учла, в какое попала время. Совсем забыла, что в 85-ом году Евангелие даже в церкви днем с огнем не сыщешь. Во-вторых, продолжая настаивать на своем, не вспомнила, что книга, которой так яростно добивалась, написана на славянском языке. А в-третьих…

- Что у меня за дырявая голова? Прям как первоклассница в воскресной школе, честное слово. И что теперь мне делать с этими зачалами? – разочарованно корила я себя, когда заветная книга все-таки оказалась в моих руках.

Это означало, что текст отвоеванного у священника Евангелия, разбивался не на привычные мне главы, а на небольшие смысловые отрывки соответствующие богослужебному кругу. Которые не очень-то совпадал с главами в русском переводе.

В результате, уже не столь довольная своей добычей, я решила переписать хотя бы несколько зачал. Не уходить же с пустыми руками. Да и перед священником не хотелось ударить в грязь лицом после столь яростного отстаивания своей точки зрения. Как же я теперь жалела, что последние годы читала Евангелие лишь для того, чтобы приготовить очередной урок, но не училась сама, не питала им свою собственную душу. В памяти остались лишь несколько самых употребительных цитат и общий смысл текста.

Давно закончились литургия, молебен и панихида. Уборщица вымыла полы и вычистила все подсвечники. А я все корпела над текстом, пристроившись к церковному подоконнику. Переписывала зачала я в ученическую тетрадку, любезно предоставленную женщиной из свечного ящика. Несколько раз подходил батюшка, выяснить – как идут дела? Сперва он успокоился, видя, что я действительно владею славянским языком. Но вскоре опять начал нервничать. В конце концов, священник сообщил, что ему пора уходить и забрал Евангелие.

Только выйдя из церкви, мне вспомнилось, что отец наверняка уже приходил на обед, а меня не оказалось ни дома, ни во дворе. Конечно, 12 летний возраст – это не такой уж маленький ребенок. Но под постоянным родительским контролем я росла тихой и безынициативной. А потому никто не ждал от меня кульбитов в виде неожиданных дальних одиночных походов и вообще пребывания где-либо вне дома без предварительного уведомления.

Быстрее всего было подняться через Ущельку. Но после утреннего инцидента… Увольте, увольте! Я теперь и глядеть в ту сторону боялась. Поэтому, не смотря на всю усталость, пришлось тащиться в обход, далеко в противоположную сторону. Кроме того, требовалось придумать и «алиби». В неверующей семье казалось немыслимо, в качестве объяснения своего отсутствия, сослаться на посещение церкви. Признайся я в пьянстве или тотальном разврате, в семейном кругу это вызвало бы меньше нареканий. А потому я решила зайти к однокласснице, посмотреть у нее фотоальбомы (или что там могла предложить мне подруга детства?) и только после этого отправляться домой.

Дома грязные тарелки в раковине красноречиво свидетельствовали, что отец действительно приходил на обед. Наверное, стоило позвонить ему или маме на работу и успокоить родителей. Но дома телефона пока не было, а идти на улицу звонить из будки после такой дальней и нервной прогулки не хватило сил. Требовалось хоть чуточку отдохнуть…

Проснулась я на диване от звука открывающегося дверного замка. Встревоженная мама, не переобуваясь, стремительно преодолела коридор и вбежала в комнату. Выглядела она натянутой струной, готовой лопнуть от какой-нибудь страшной вести. А я вся заспанная и озябшая от того, что не укрылась, поднялась ей навстречу, протирая глаза.

- Ой! Прости! Собиралась тебе позвонить, да уснула…

- Я чуть с ума не сошла! Где ты была? – выпалила мама, сползая на стул.

- У Светы. Потом еще гуляла долго по улицам… устала.

Я чувствовала себя неловко, что заставила волноваться родителей. Но тоненькая тетрадка с переписанными зачалами грела мою душу. Хотелось поскорей закончить это дело. Не знаю, сколько времени придется здесь торчать, прежде чем вернусь домой. Но Евангелие в любом случае мне пригодится.

Вскоре пришел папа.

- Явилась, не запылилась! Ну, и где ты пропадала? – громогласно выдал он с порога

- В хороших местах, – уже полностью проснувшись, наигранно - бодро отчеканила я. – А ты где?

- Вообще-то, я на работе был, - ответил отец тоном, каким обычно качают права.

- А-а-а… - многозначительно протянула я и добавила игриво, - а я – на каникулах.

От неожиданности такого заявления и беззаботности, с которым я его произнесла, отец даже не нашелся, что ответить. Вроде надо поругать, но как будто и не за что. Ведь, правда же – каникулы.

Наконец, ни то обиженно, ни то нравоучительно он произнес.

- Ты бы хоть записку оставила.

Вот тут я с ним была полностью согласна. Но продукт техногенной цивилизации – привычка отправлять СМС-ки по ходу дела, а не загодя.

Вскоре вернулась и Варя. Весь день она провела в институтской общаге, готовясь с подругой к сессии. О случившемся инциденте она не знала, и рассказывать ей никто не спешил. Не потому что секрет. Просто не пришлось к слову.

- Ну а завтра чем ты намерена заниматься? – поинтересовался у меня папа во время семейного ужина. И я немного напряглась.

- Пока не решила. Может, по магазинам прошвырнусь. Любопытно где сейчас что и почем. Или в парк какой-нибудь схожу.

- Да тебе после сегодняшнего вообще неделю дальше двора выходить нельзя! – рявкнул отец, так что всем уши заложило, а я от неожиданности подпрыгнула.

- А что сегодня? – поинтересовалась Варвара, не будучи в курсе, какой переполох устроила ее младшая сестренка.

- Ой! Да ладно! – возмутилась я. – Эка невидаль, одна прогулялась по улицам. И между прочим, я извинилась.

- Я не слышал.

- …перед мамой.

- Да что вы ругаетесь по пустякам? – удивилась Варвара, - завтра у меня весь день свободен. Кто курсовую написал на отлично, тех преподаватель обещал на экзамене не напрягать. Поэтому завтра я заскочу в институт только поставить экзамен автоматом. А потом мы с Настей сможем погулять хоть по городу, хоть по паркам.

Такой вариант устроил всех.

Шел второй месяц после того, как я переместилась в восьмидесятые годы, но только сейчас я наконец-то смогла вырваться в центр, чтобы осуществить мечту любого путешественника во времени – побывать в городе своего детства.

Проходя с сестрой по коридорам родного института, я прикидывала, каково это повторно пять лет провести в его стенах? Почему-то подобная картина будущего особого энтузиазма у меня не вызывала, впрочем, как и в той, в первой жизни. Тогда, окончив школу, я совершенно не представляла, куда бы приткнуться и пошла в авиационный исключительно по настоянию отца.

Мне нравилась биология, скорее даже ботаника. Но, допустим, закончила бы я биофак. И что? На хлеб насущный с таким образованием вряд ли заработаешь. Идти работать в поля или учителем в школу? От подобных перспектив бросало в дрожь. Да и химию в нашей школе слабенько преподавали. С такими знаниями на биофак не поступишь.

Идти на медика? Ужас! Ужас!

Ветеринария привлекала чуть больше, и то лишь благодаря Джеймсу Хэрриоту, английскому айболиту, книжками которого мы с мужем в одно время просто зачитывались. Но нет, всё равно – не моё!

Двинуться по литературной стезе? От одной мысли, что тогда придется перечитывать всего Толстого, меня просто выворачивало. Почему-то произведения Льва Николаевича я невзлюбила сразу и навсегда. Из всей школьной программы «Война и мир» осталась единственной недочитанной книгой.

Философия? Просто не обсуждалось! Кроме пресловутого «Капитала» и трудов Ильича на филфаке сейчас ничего не знают. Да и в этих идеалах скоро разочаруются. Даже такой убежденный коммунист, как отец, понимал – чтобы жизнь посвятить изучению Марксизма-Ленинизма, это ж насколько нужно иметь вывернутые мозги?

Попробовать себя в качестве историка? Сколько раз переписывалась эта история! До правды все равно не докопаешься. Поэтому – смысл?

Психология? Вариант в целом интересный, над ним стоило бы подумать. Забавно, но раньше я совсем не различала психиатров от психологов, и боялась наобщавшись с психами сама свихнуться.

Провести всю жизнь среди приборов, правда, мне тоже не улыбалось. Но, по крайней мере, в авиационном были связи. Что для такой неумехи, которой я себя всегда считала, да с моим хлипким здоровьем, а значит – с частыми по болезни прогулами, имело большое преимущество.

Я едва поспевала за сестрой, мечущейся по коридорам в поисках той самой аудитории, где должен был проходить её экзамен. Озабоченные сессией студенты с портфелями-дипломатами и с тубусами, наполненными чертежами, шныряли небольшими стайками или по одному. У дверей одного из кабинетов стояли однокурсники Варвары и еще другие студенты с их потока. Кого-то я видела в первый и последний раз, так как после первого курса многие отсеялись. Некоторые были знакомы мне по снимкам. Сестра увлекалась фотографией, немудрено, что её друзья то и дело попадались в кадр.

- Игнатьева!

Мы с Варей, услышав свою фамилию, одновременно обернулись и увидели подходящего к нам Филю – однокурсника Варвары.

- Это что ли твоя сестренка? – удивился он, оглядывая меня – маленькую копию своей старшей сестры, - Разрешите представиться. Филипп Корнев.

- Как официально… - улыбнулась я, окидывая взглядом чернявого студента в жилетке и галстуке. - Впрочем, для будущего банкира, вполне под стать. Ну а я - Анастасия Андреевна.

Они засмеялись, приняв последние слова за шутку. Однако годами работая преподавателем воскресной школы и богословских курсов, я просто привыкла представляться именно так.

- Игнатьева, ты как все смертные или тебе «автомат»? – опять обратился Филя к Варваре.

- Пулемет на расстоянии протянутой зачетки.

- Ясненько. Тогда иди скорее отстреливаться. И без тебя здесь не протолкнуться…

Вот так галопом по Европам обошли мы с сестрой нашу альма-матер и выскочили на улицу.

- Ну, и куда бы ты хотела пойти? - поинтересовалась Варя, запихивая в сумочку зачетку, утяжеленную пятеркой.

- Наверно ты будешь смеяться, но… в универмаг. Меня просто распирает любопытство – каково оно там.

- Что «оно»?

- Всё! Люди, обстановка, цены, товары. Я хочу всё-всё вспомнить и прочувствовать! А то с этими больницами… - спохватившись, добавила я, боясь выдать свое иновременное бытие.

Двухэтажное здание универсального магазина могло впечатлить своими размерами всех, кто никогда не видел гигантских торгово-развлекательных центров 21 века. Самообслуживание в Универмаге осуществлялось лишь в отделах одежды и обуви. Во всех остальных случаях, товар выставлялся для обзора на прилавках и выдавался для осмотра, стоявшими у касс продавцами, которые, кстати, показались мне вежливыми. Если честно, из детства я вынесла несколько иные воспоминания. Может, работа на таком центральном месте сулила доступ к серьезному дефициту, а потому люди за него держались и, как следствие, вели себя более цивилизованно?

Пройдя отделы с яркой пластмассовой бижутерией, только входящей в моду, мимо полок, заставленных грампластинками с записями детских сказок и классической музыки, мы оказались в отделе тканей. И тут я увидела гипюр! В советское время он не являлся большим дефицитом. Но чаще всего, его рисунок формировали достаточно крупные цветы или вообще какие-то ромбики. Мне же всегда нравился гипюр в мелкий цветочек. И именно такой сейчас лежал на прилавке.

Гипюр! В честь него я могла бы сочинить и продекламировать оду. При одном его виде сердце замирало от восторга. Как мне нравилось созерцание этой великолепной, практически воздушной материи состоящей из сплошных кружев. Такого просто не бывало, чтобы, проходя мимо гипюра, я не задержалась прикинуть, куда бы его употребить?

Когда в моем времени вошли в моду гипюровые платья в сочетании с не менее любимым атласом, я, не смотря на ипотеку и не шибко устойчивое финансовое состояние в семье, все же заказала по интернету гипюровое платье. Жалко, не успела его поносить. Только при виде гипюра, я вдруг осознала, что уже несколько лет вообще не ходила по вещевым рынкам и бутикам. А всю одежду и многие промышленные товары заказывала через интернет.

- Что, Насть, понравилось? – спросила Варвара, заметив моё восхищение.

- Не то слово! Так бы и осталась здесь любоваться. Только на такие безделушки денег мама не даст.

- Если хочешь, я тебе его сама куплю. Как раз стипендию получила. Будет подарком… какой там следующий праздник?

- Новый год через полгода, усмехнулась я. - Раньше ничего не планируется.

- Ну, вот, дата и событие назначены. А, собственно, для чего тебе материал? Ты же не умеешь шить.

- К-как… не умею? – забеспокоилась я, уже не помнившая в каком классе нас начали обучать шитью. На всякий случай добавила. - У нас хорошие уроки труда…

- А-а-а… - теперь уже Варвара начала сомневаться в своей памяти относительно того, в каком классе на труде чему учат.

И тут я вспомнила, что всю жизнь мечтала о гипюровых школьных фартуках. Когда училась в школе с небольшой, но завистью смотрела на одноклассниц, которые могли себе позволить подобную «роскошь». Обычно такие фартуки им заказывали в ателье. Какое расточительство! Я сама теперь неплохо шила. Было бы только из чего. Особенно намастрячилась я с журналами «Бурда моден», которые появились… появятся в нашей стране, кажется чуть позже. С их выкройками, выверенными с немецкой педантичностью, я более-менее спокойно пережила дефицит восьмидесятых-девяностых годов. Но и когда окончила школу, любовь к гипюру не испарилась.

Прикинув, сколько потребуется материала, я дополнительно выпросила у сестры и несколько метров кружевной тесьмы на отделку. Варвара никогда не слыла жадиной, скорее даже наоборот. Если я предпочитала дарить подарки дешевые, но нужные (даже миллионеру раз в жизни требуется новый консервный нож), то сестра предпочитала одаривать широко и по полной. И кто только ее добротой не пользовался… Я не хотела вставать в очередь с этими соискателями. Но теперешнее зависимое финансовое состояние не оставляло мне выбора. К тому же подарок на Новый год – дело святое. И когда придет время, я не воспользуюсь Вариной забывчивостью и обязательно напомню ей о загодя сделанном подарке, чтобы дополнительно не тратилась. В своем же реальном детстве, не моргнув, промолчала бы.

Довольные покупками, мы вышли из универмага и неожиданно для себя наткнулись на огромную очередь, состоящую преимущественно из одних мужчин. Здесь толпились и аккуратно одетые интеллигенты с портфелями из кожзама и разухабистые пройдохи со вчерашним перегаром. Очередь была длинная и, в своем хвосте общем-то, тихая. Но ближе к самому прилавку творилось нечто невообразимое. Мужчины лезли, чуть ли не по головам друг друга, прорываясь к какому-то небольшому окошку. В этой части очереди об этикете или хотя бы цензурном общении не было и речи.

- Что там творится? – вытягивая голову, пыталась рассмотреть я причину происходящего бедлама.

- Как что? Водку продают только с двух до семи. Вот они и толпятся. Сухой закон! Пойдем-ка отсюда, Настя, подобру-поздорову. Хотя бы в сквер Ленина, что-ли.

Много лет спустя я полюбила бывать в этом сквере вместе с мужем. Особенно он нравился нам весной. Шикарные кусты жасмина и сирени, уже с дальнего расстояния пьянили прохожих своим чарующим ароматом. И на их фоне мы с мужем не раз и не два делали селфи. Памятник вождю пролетариата, находящийся посреди сквера пережил и крутую переоценку ценностей перестройки и безразличное наплевательство 2000-ных потому, что являлся самым первым в стране памятником Ильичу.

Сейчас же вместе с сестрой, обходя сквер вдоль симпатичных цветочных клумб, я заметила, что жасмина там вообще нет, а шикарная кустистая (в моем времени) сирень оказалась неожиданно маленькой и какой-то ободранной.

Мы заходили то в один, то в другой магазин, попадающиеся на нашем пути. Если бы муж оказался в прошлом, то, наверное, искал иные места освежить детские воспоминания. Но меня прямо распирали всякие «что-где-почем»? В своем времени я особым шопоголизмом не отличалась. Но видно для женщины всегда важно знать, какими ресурсами она обладает. Иначе как обустраивать хозяйство?

Вот мы и тыкались буквально в каждую открытую дверь под вывеской.

Подивились хамству продавцов близлежащих продуктовых магазинов, грязи и вони в овощном. Но зато цены! Что десяток яиц, что килограмм минтая стоил по 30 копеек. Это же все можно забабахать на две сковородки и накормить большую семью почти даром! А если в яйца еще пустить помидорку и приправу…м-м-м… Вот только с приправой дела обстояли не очень. Лавровый лист, перец черный молотый или горошком – и это все! За остальными изысками требовалось тащиться на Центральный рынок, а это не ближний свет.

А вот в отделе антиквариата книжного магазина мы увидели…

- Варя! Смотри! Это же Библия! – теребя сестрину руку, я безотрывно глядела на дореволюционный манускрипт в настоящей кожаной обложке, лежащий под стеклом витрины, дразня раскинутыми страницами. Оценивался он больше тысячи рублей – бюджет нашей семьи за полгода, если ни есть, ни пить, и о всяких там гипюровых фартуках забыть.