Прочитав его, Антон оборачивается назад:
– Лоис, значит, ВИЧ – это ваша легенда?
– Я обычная журналистка, пишу для блога и разных журналов репортажи о путешествиях. Черт дернул соединить свою работу с заданием Пита действовать в Афганистане под прикрытием! DEA заставила нас еще и похудеть на двадцать фунтов каждого, чтобы один наркобарон поверил, что мы больны и терять нам нечего. Вон, спроси у снайпера, – Лоис показывает на индейца, – он работал на удаленке у этого барона. А тот сам подчинялся «Тихоокеанскому картелю», боссы которого обитают в мексиканском Синалоа.
Охотник по-дружески наклоняется вперед:
– Лоис, так то была твоя детская фотография?
– Я попала в эту переделку, потому что дуре захотелось приключений, – уклоняется от прямого ответа Лоис. – Еле ноги унесла…
– Вообще-то, твои ноги выносил я, – напоминает Сафаров.
– Ты – мой спаситель!
– Если на фото не дочь… – доходит до Руслана. – Может, и Пит – не муж?
– Муж… Но не мой, – улыбается Лоис, взглянув на соседа. – Он мой брат.
– А ты не замужем?
– Со вчерашнего дня в моем аккаунте стоит статус «свободна». – Опустив спинку кресла, Лоис отклоняется.
Довольный Сафаров мечтательно открывает книгу.
Денисов с ехидцей интересуется по-русски:
– Новая ситуация – новая цель?
Руслан не может сдержать масляной улыбки.
Заложив вправо, пилот поворачивает «Гольфстрим» к суше, он пролетает юго-восточную грань азиатского континента. Впереди – южный Китай.
Сев боком, Руслан поворачивается назад к новой цели:
– Лоис, а что с моим револьвером?
– Я оставила его себе на память.
– У меня небольшой вопрос. Представь: когда мы в горах пересекали вброд реку, боевики всех убили, а меня с тобой захватили в плен. Надеясь позабавиться, говорят: «Или мы вас тоже убиваем, или играйте в русскую рулетку». Если помнишь, тогда в шестизарядном барабане моего револьвера оставалось два расположенных рядом патрона. Я первым кручу барабан и стреляю себе в рот. Осечка. Твоя очередь. Ты прокрутила бы барабан или нет?
– Так, значит, с первым выстрелом мне не повезло… – ухмыляясь, размышляет вслух Лоис. – Руслан, ну ты мог бы спросить что-нибудь полегче! Я же не математик. Но обещаю подумать, пока летим.
Сафаров обращается к собеседникам:
– А вы трое, если знаете ответ, не подсказывайте.
– Вот как вы могли поверить, что русские способны тупо шмалять себе в мозги? – не выдерживает Денисов, вновь оборачиваясь назад. – Такое можно объяснить только тем, что американцы воспитаны Голливудом в русофобии.
– Ну причем тут кино? – ухмыляется спецагент. – Все знают, что это любимое развлечение русских!
– Так знайте правду: в Первую мировую войну офицеры – в основном образованные дворяне, играя в «русскую рулетку», после прокрутки барабана незаметно отключали трещотку, – растолковывает Денисов. – Патрон менял центр тяжести барабана и всегда опускался ниже ствола. По законам физики наиболее безопасный вариант – оставлять в барабане три расположенных рядом патрона. Офицеры пользовались этим фокусом для демонстрации своего бесстрашия перед наивными собутыльниками и одновременно выигрывали пари на выпивку. А еще это был способ показать впечатлительной барышне, что ради ее любви претендент готов на отчаянные поступки.
Индеец, с интересом выслушав Антона, соглашается:
– Теперь понятно, почему в фильме «Охотник на оленей» русский американец так долго обыгрывал в вашу рулетку вьетнамцев.
Командир экипажа сообщает, что самолет поднялся на крейсерскую высоту, и разрешает расстегнуть ремни.
В кресле первого ряда сидит скромно одетая Кианг и задумчиво смотрит в иллюминатор. В ее блестящих черных глазах отражается голубое небо, на пальце правой руки сверкает бриллиант, а на коленях лежит планшет, на экране которого изображение женщины с младенцем.
28-й день. Суровый
В девять часов утра в камеру, где содержатся полтора десятка заключенных приносят завтрак. Солнечные лучи, проникающие через окно с железной решеткой под потолком, ярким пятном подсвечивают мрачную обстановку тюремной камеры. Ограниченное пространство и медленно текущее время угнетают молчаливых угрюмых арестантов.
После очень легкого диетического блюда и не очень сладкого китайского чая Денисов и Сафаров сидят на нарах и с тоской наблюдают, как крестообразные тени медленно и неуклонно ползут по серому цементному полу.
Печальный Денисов подставляет руки под скупые лучи и декламирует нараспев по-русски, вспоминая слова:
– …И лучики тепла доверчиво глядят в мое окно.
Опять защемит грудь, и в душу влезет грусть,
По памяти пойдет со мной.
Пойдет, разворошит и вместе согрешит
С той девушкой, которую любил.
– Так ты еще и поэт? – тоже на русском спрашивает грустный лингвист, уже не прикидываясь американцем.
– Не я, а Михаил Круг. Застрелили в сорок лет. Того, кто это сделал, так и не нашли… Как и убийц Талькова.
– Хорошие поэты в России долго не живут, – философски замечает лингвист.
– Помнишь, ты скинул мне романс «Очи черные» с поучительным сюжетом? Я нашел, кто автор пророческих для меня стихов. Евгений Гребёнка умер в Санкт-Петербурге в тридцать шесть.
Надолго наступает гнетущая тишина, которую прерывает Денисов:
– Блин. Спокойно жил, любил жену, борщ и гараж. Завод послал… в командировку, в гостиницу «Фортуна»…
– И Фортуна повернулась голым задом.
– Вот ты мне устроил, братан: первый раз в жизни предстану перед судом.
– Лучше Фортуна задком, чем Фемида передком.
– Ты не напомнишь, Гедонист, как это нас сюда занесло?