Лето 93-го
Положил револьвер на стол. Посмотрел на него.
— Стрелять я не буду, — сказал я. — Ни за что. Пока не будет выхода.
Выстрел — это звук. Громкий звук. Громче звона стекла, громче крика, громче сигнализации. Они идут на звук. Одним выстрелом я соберу сюда всех из окрестностей.
И я не умею стрелять. Из пятидесяти патронов я сорок промажу. А остальные десять, скорее всего, попадут в меня самого.
Значит, револьвер — на крайний случай. Когда всё остальное кончилось. Когда хуже уже быть не может.
Завернул его обратно в промасленную тряпку. Положил во внутренний карман куртки.
Коробку с патронами — в рюкзак, на дно.
«Знаешь, — сказал Дон, — ты первый человек, который нашёл пистолет и расстроился».
— Я не расстроился, — сказал я. — Я испугался.
«А есть разница?»
На кухне, на подоконнике, стояло радио. Маленькое, серебристое, с ручкой и выдвижной антенной. На боку наклейка: «Всегда на связи! Радиоприёмник „Вояджер-3“».
Покрутил ручку. Ничего — даже шипения. Батарейки сели, или их нет.
Перевернул радио. Открыл крышку отсека.
Батарейки были. Две штуки, толстые, круглые. Размер D.
Замер.
Фонарь. Мой жёлтый фонарь из сарая. Тот самый, который я таскаю.
Достал его из рюкзака. Открутил крышку отсека. Две ячейки. Размер D.
— Да ладно, — прошептал я. — Да ладно…
Вынул батарейки из радио. Вставил в фонарь. Закрутил крышку.
Щёлкнул выключателем.
Свет.
Жёлтый, неровный, слабый — батарейки явно подсели. Но свет. Луч упёрся в стену кухни, в шкафчик, в календарь с видами Аляски.
Водил лучом по кухне — по потолку, по полу, по своей руке — и улыбался как идиот.
Радио я оставил на подоконнике. Без батареек оно было бесполезно. А ловить станции я всё равно не смог бы — у этого «Вояджера» не было аварийного диапазона, я проверил по шкале. Только AM и FM. Если кто-то где-то ещё вещает — то по специальным частотам, а сюда они не пролезут.
С фонарём я спустился в подвал ещё раз.
Тёмные углы, которые зажигалка не доставала, оказались обычными тёмными углами. Даже немного обиделся на них — пять минут назад я в эти углы смотрел, как в пасть. Ящик с инструментами — красный, железный, с наклейкой на крышке, выведенной маркером: «Инструменты Джо. Нашёл — верни». В ящике — молоток, отвёртки, плоскогубцы, моток проволоки, изолента. Взял плоскогубцы и отвёртку. Молоток подержал — тяжёлый, хороший, с деревянной ручкой. Оружие лучше палки от швабры. Рюкзак и так трещал. Подумал. Сунул молоток за ремень.
В дальнем углу стоял морозильный ларь. Большой, белый, на полстены.
Поднял крышку.
Внутри было прохладно, сыро, пахло талым льдом и кровью. На дне в розовой лужице лежали пакеты. Пакеты с мясом. Поднял один, посветил фонарём. Наклейка: «Стейк, 2 шт.». Мясо было мягкое, оттаявшее, но красное, плотное. Без запаха. Ну, почти без запаха.
Понюхал другие пакеты. Фарш — пах уже кисло. Куриные ножки — тоже. Рыба — не открывал даже, по запаху сквозь пакет было ясно.
А стейки держались. Большие куски, плотные — они, видимо, оттаяли последними.
— Два стейка, — сказал я. — Два настоящих стейка.
Газовый гриль стоял под навесом во дворе, накрытый брезентом. Стащил брезент. Обычный гриль на колёсиках, с крышкой и двумя конфорками. На крышке — магнит, явно подарок ко Дню отца: кривое сердце, нарисованное фломастером, и надпись детскими буквами «ЛУЧШИЙ ПАПА».
Заглянул вниз. Под грилем — баллон. Белый, пузатый, с вентилем.
Пустой или нет?
Присел. Покачал баллон. Приподнял за ручку — тяжёлый. Пустой весил бы килограммов восемь. Этот — явно больше.
— Ага, газ есть, — сказал я.
Открыл вентиль. Зашипело. Запахло газом — тухлыми яйцами, как положено. Повернул ручку конфорки. Чиркнул зажигалкой.
Пых.
Стоял над этим синим пламенем и думал, что за эти дни мои понятия о роскоши изменились навсегда.
Стейк я жарил медленно. На слабом огне, переворачивая плоскогубцами — щипцов не было. Жир капал на решётку и шипел. Запах поднимался такой, что у меня кружилась голова.
Жарил, пока середина не стала серой. Потом ещё немного. Мистер Маккензи наорал бы на меня за пережаренный стейк. Хотя мистер Маккензи сейчас, наверное, шаркал по своему дому, натыкаясь на стены.
Отогнал эту мысль.
Отрезал первый кусок кремнёвой пластинкой. Она резала мясо легко, будто горячим ножом масло.
Положил в рот.
Сочный. Солёный — нет, несолёный, но мне показалось, что солёный. Горячий. Жирный. Мясной.
Закрыл глаза.
Жевал медленно. Очень медленно. Каждый кусок. В голове стало пусто и тепло: мама, Дон, кома, револьвер за пазухой — всё отошло куда-то за край. Только мясо. Только вкус. Только тепло, которое растекалось от желудка по всему телу.
Первый стейк я съел целиком. Второй завернул в кусок полиэтилена из ларя и положил в рюкзак, к банкам.
— Пятница, — сказал я. — Сегодня пятница. Я так решил.
В ванной, той самой, куда я ввалился через окно, в шкафчике за зеркалом, нашлась пачка таблеток. Обезболивающее. «Быстро и надолго!» — было написано на упаковке, а рядом нарисована женщина, которая держалась за голову.
Выпил две. Запил водой из термоса.
Через полчаса мышцы, которые с утра выли, поутихли. Смог поднять руки выше плеч. Смог наклониться. Пачку убрал в карман. Восемь таблеток. На чёрный день.
* * *Вечер я встретил на крыльце.
Сидел на ступеньке, спиной к двери, с каской на коленях. Солнце садилось за оврагом. Небо над полем было оранжевое, потом розовое, потом сиреневое. Тихо, тепло. Где-то в ивняке пела птица.
Разложил вокруг себя всё, что у меня было, и пересчитал вслух. Вода — полный термос, из чистого бака. Еда — стейк, две банки оленины, банка персиков, банка огурцов. Нож — кремнёвый. Молоток — один. Оружие — револьвер, четыре патрона в барабане, сорок в коробке.
— Сорок , — повторил я. — Я не умею стрелять. Но у меня сорок патронов.
«Это как иметь машину и не иметь прав», — сказал Дон.
— Права можно получить, — сказал я. — Вон, у Гэри. С первого раза или следующий урок бесплатно.
Посмотрел на записку на двери. Она так и висела на кнопке. «УШЛИ К ТОРНТОНАМ. ТАМ ПОЛИЦИЯ».
Торнтоны. Полмили на запад, по грунтовке.
Люди.
— Завтра, — сказал я. — Завтра схожу. Осторожно. Посмотрю издалека…
И тут с запада ударил выстрел.
Громкий, сухой, короткий. Как будто кто-то хлопнул доской по доске. Эхо прокатилось по полю, отразилось от оврага.
Я замер.
Второй. Третий.
Потом — частые, один за другим, много. Пять, шесть, семь… Сбился со счёта. Где-то там, за полем, за полосой деревьев — там, где по карте была вторая ферма, — стреляли.
Каска выпала у меня с колен и покатилась по ступенькам.
Стрельба шла минуту. Может, полторы. Потом одиночные выстрелы. Потом…
Тишина.
Сидел на ступеньке и не дышал.
Живые.
Там живые. Там кто-то стреляет. Значит, у кого-то есть оружие, патроны и причина стрелять.
Полиция? Или по ним?
Смотрел на запад, на сиреневое небо над полосой деревьев. Ничего не было видно. Ни дыма, ни огня. Только небо темнело.
Нашарил каску на нижней ступеньке. Поднял. Надел. Затянул ремешок.
Рука сама потянулась к куртке, к тому месту, где у рёбер лежал револьвер. Доставать не стал, положил ладонь сверху. Почувствовал сквозь кожу куртки его тяжесть.
«Ну что, страховщик, — сказал Дон тихо. — Как оцениваешь?»
Долго молчал.
— Там люди, — сказал я. — Это точно. Хорошие или нет — не знаю. А если плохие…
Не договорил.
— Завтра, — сказал я. — Завтра схожу и посмотрю.
Пауза.
— Издалека, — добавил я. — Очень уж издалека.
Ночью я спал в детской, на голой нижней койке, под плакатом с динозавром. Дверь подпёр стулом. Фонарь рядом. Револьвер — под подушкой, в тряпке.
Хотя я и не спал толком. Лежал и слушал.
С запада больше не стреляли.
Глава 6
— Издалека, — сказал я. — Только посмотреть.
«Ты это уже говорил», — сказал Дон.
— И скажу ещё раз. Издалека.
Выпил полкружки воды из термоса, съел половину вчерашнего стейка — холодного, жёсткого, всё равно божественного — и проглотил таблетку обезболивающего. Мышцы после бёрпи ещё ныли.
И пошёл на запад.
До Торнтонов было полмили по грунтовке. Шёл не по ней — вдоль, полем, у кромки кустов, с привалом через каждые восемьдесят шагов.
Полиция. Люди с жетонами. Люди, которые знают, что делать. У них есть рации. У них есть приказы. У них, может быть, есть даже списки — кто эвакуирован, кто где.
Может, в этих списках есть я.
«Ты как ребёнок перед Рождеством», — сказал Дон.
— А ты как налоговая, — огрызнулся я.
Ферма Торнтонов показалась из-за полосы деревьев внезапно. Большая — больше, чем у Дэвисов. Красный амбар с белыми углами, как на открытке. Двухэтажный дом с верандой. Силосная башня. Загоны. И забор — новый, крепкий, из сетки-рабицы на столбах, выше человеческого роста.
Лёг в траву на опушке, метрах в двухстах.
И увидел машины.
Две. Бело-зелёные, с мигалками на крыше. На дверцах — звезда и надпись: «Шериф округа Нокс». Одна стояла во дворе, другая — у ворот, поперёк въезда.
Полиция.
Лежал в мокрой траве и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое и щекотное. Как в детстве, когда на школьном празднике объявляли, что сейчас будет фокусник.
Во дворе ходили люди. Посчитал: четверо. В форме — коричневые рубашки, тёмные брюки, широкие ремни. У двоих ружья, у остальных пистолеты в кобурах. Один стоял у ворот, прислонившись к машине. Двое — у амбара.
А четвёртый стоял над человеком на коленях.
Человек на коленях был в клетчатой рубашке, руки за головой. Четвёртый — здоровый, широкий, с усами — что-то ему говорил. Громко. Слов я не разбирал, только интонацию. Так разговаривают с собакой, которая нагадила на ковёр.
Потом усатый нагнулся и обшарил у человека карманы. Вытащил что-то — бумажник? — и сунул себе в нагрудный карман.
У меня внутри что-то царапнуло.
Это обыск, сказал я себе. Обычный обыск. Процедура.
У амбара, на цепи, лежала собака. Рыжая, лохматая, с белым пятном на морде. Лежала, положив голову на лапы, и смотрела на человека на коленях.
Прищурился.
На ошейнике у собаки болталась бирка. Металлическая, круглая. Буквы я разобрал не сразу. Потом разобрал.
«БАРНИ».
Лежал и смотрел на эту бирку.
Пёс Барни тоже с нами.
Солнце поднялось выше. Человека в клетчатой рубашке подняли с колен и увели в дом. Усатый пошёл следом. Двое у амбара курили. Барни лежал.
— Ну, — сказал я шёпотом. — Ну и что делаем?
«Уходим», — сказал Дон.
— Это полиция.
«Это четыре мужика с ружьями. Значки — это просто железки».
— Это полиция, Дон, — повторил я. — Помощники шерифа. Округ Нокс. У них присяга. Протокол. Устав.
«Ты видел, что усатый сунул в карман?»
— Бумажник. Изъял при обыске. Опишут, оформят.
«Ага».
Лежал и думал.
Восемь лет я работал внутри системы. Договоры, пункты, протоколы, апелляции. Верил в бумагу. В то, что если всё сделать по правилам, правила тебя защитят. Когда меня обманывал Келлер, я молчал — но я знал, что есть начальство, есть отдел кадров, есть процедура. Ею ни разу не воспользовался. Но я знал, что она есть.
Если и им нельзя верить — тогда кому?
— Они полиция, — бормотал я. — Они собрали людей. Джо с детьми пошёл к ним — значит, верил. А если они не такие…
«То тебе конец».
— То мне конец, — согласился я. — Но если я сейчас уйду — я один. Опять. Без информации. Без людей. Сколько я протяну один, Дон? Неделю? Месяц? Зиму?
Дон молчал.
Снял каску. Положил на траву. Подумал — надел обратно.
— Руки вверх, — сказал я. — Иду открыто. С поднятыми руками. Как положено.
И встал.
Шёл к воротам через поле, подняв руки над головой. Рюкзак тянул плечи. Ноги дрожали. Двести метров — вечность.
Меня заметили на полпути.
— Стоять!
Тот, что у ворот, отлепился от машины и вскинул ружьё. Двое от амбара тоже повернулись. Один положил руку на кобуру.
Замер.
— Не стреляйте! — крикнул я. Голос сорвался, вышло тонко. — Я живой! Я не… я свой! Гражданский!
— Стой, где стоишь! Руки!
— Они подняты!
— Выше!
Из дома вышел усатый. Посмотрел на меня из-под руки, как смотрят на погоду. Что-то сказал тому, что у ворот. Тот махнул ружьём:
— Подходи! Медленно!
Подошёл. На воротах висела деревянная вывеска, выкрашенная белой краской: улыбающаяся курица в фартуке и надпись «Ферма Торнтонов. Свежие яйца каждый день! Добро пожаловать!». Ниже, на верёвочке, болтался колокольчик для посетителей. Ворота открыли на ширину человека — колокольчик весело звякнул, — и я протиснулся внутрь, под дулом ружья.
Усатый стоял посреди двора, расставив ноги. Вблизи он оказался ещё больше — шея толще моей головы, живот над ремнём, как у меня, только плотный, твёрдый. Усы рыжие, с проседью. Глаза светлые, водянистые, без выражения. Рубашка мятая, будто в ней спали, а жетон на груди начищен до блеска. Рядом бейдж: «Сержант Р. Кёртис».
— Ты ещё кто такой, — сказал он.
— Я… я из Роузвуда, — сказал я. — Из дома на Пайн-стрит. Я был в больнице, то есть дома, то есть в коме, и я очнулся, и…
— Короче.
— Я ищу людей, — сказал я. — Мне сказали… Я видел записку. Что здесь полиция.
Кёртис смотрел на меня. Долго. Покрутил ус. Потом кивнул тому, что у ворот.
— Обыщи.
Меня обыскали так, как обыскивают в кино. Лицом к машине, ноги шире плеч, руки на капот. Капот был тёплый от солнца.
Чужие руки прошлись по бокам, по спине, по ногам. Выдернули из-за ремня молоток и бросили на землю, к колесу. Залезли в нагрудный карман, вытащили свёрток с кремнёвой пластинкой, развернули.
— Ого, — сказал тот, что обыскивал. — Сержант.
Он вытащил из внутреннего кармана свёрток в промасленной тряпке. Развернул.
Револьвер блеснул на солнце.
Тишина во дворе стала очень плотной.
— Так, — сказал Кёртис. Подошёл. Взял револьвер у подчинённого, взвесил на ладони. Откинул барабан — одним движением кисти, ловко, как в кино. Посмотрел. Защёлкнул. — Заряжен.
— Я его нашёл, — сказал я быстро, глядя на капот. — Вчера. В подвале. Я не стрелял ни разу. Он был в банке из-под печенья…
— Незаконное ношение огнестрельного оружия, — сказал Кёртис. — В условиях чрезвычайного положения.
— Подождите, — сказал я. И тут во мне проснулся юрист. Как всегда, не вовремя. — Подождите. В Кентукки разрешено открытое ношение без лицензии. А на скрытое ношение действие лицензии в условиях ЧП… вообще-то это спорный вопрос, губернатор должен был специальным указом…
Кёртис ударил меня в живот.
Коротко, без замаха. Кулаком, точно под рёбра.
Из меня вышел весь воздух. Весь, до последней капли. Сложился пополам, сполз по капоту на колени и стоял так, разинув рот, не в силах вдохнуть. Перед глазами плыли чёрные мушки.
— Губернатор, — сказал Кёртис надо мной, — сейчас, скорее всего, жрёт своих секретарш. Здесь указ — это я. Понял?
Кивнул. Вдохнуть всё ещё не получалось.
— Изъято, — сказал Кёртис и сунул мой револьвер себе за ремень. — Рюкзак.
Рюкзак с меня стащили. Перевернули над землёй, вытряхнули. Посыпалось всё — термос, банки, кроссворды…
Рядом наклонились. Подобрали банки. Оленина. Персики. Огурцы. Стейк в полиэтилене.
— Тут еда, — сказал тот, что у ворот.
— Реквизировано, — сказал Кёртис.
Коробку с патронами вынули последней. Тряхнули — патроны глухо стукнули внутри.
— Тридцать восьмой. — Кёртис хмыкнул. — Ну надо же. Реквизировано.
Наконец вдохнул. Со свистом, рывком. Закашлялся. Слёзы потекли сами.
Молоток так и лежал у колеса. Тот, что у ворот, подобрал его, повертел и унёс вместе с банками. А пластинку в обрывке простыни никто не тронул. Камень. Протянул руку, накрыл её ладонью и сунул в карман штанов.
«Ну что, — сказал Дон тихо, — как тебе процедура?»
Не ответил. Стоял на коленях посреди двора, рядом с моими вытряхнутыми кроссвордами, и смотрел, как мою еду уносят в дом.
Отвела меня в сторону, к амбару, женщина в той же форме.
Не сразу понял, что это женщина: та же коричневая рубашка, тот же ремень, короткие тёмные волосы под форменной кепкой. Лет тридцать. Худая, жилистая, с обветренным лицом. Бейдж: «Пом. шерифа Д. Олсен».
— Сядь, — сказала она и кивнула на перевёрнутое ведро.
Сел. Живот ещё болел. Она встала рядом, сложив руки на груди.
— Ты правда в коме лежал?
— Правда.
— Сколько?
— Не знаю.
Она хмыкнула. Посмотрела на меня внимательнее — на каску, на розовый воротник, торчащий из-под ватного жилета.
— Ладно, — сказала она. — Слушай. Здесь объявлен комендантский час. Гражданские должны находиться дома и не выходить. Это приказ шерифа.
— У меня нет дома, — сказал я. — То есть, есть, но там нет воды, нет еды, нет света. И там эти…
— Ну так найди другой. Забаррикадируйся. Сиди тихо.
— Можно мне остаться? Здесь? — Я сам услышал, как жалко это прозвучало. — Я могу работать. Я… я умею считать. Я могу вести учёт. Припасов, патронов, людей. Я юрист, я страховщик…
— Нет.
— Почему?
Олсен щёлкнула ручкой. Посмотрела на дом, потом на меня.
— Потому что шериф сказал: чужих не брать. Каждый новый рот — это минус еда для своих. Каждый чужой — это риск. Может, ты больной. Может, ты украдёшь. Может, ты приведёшь своих друзей ночью.
— У меня нет друзей, — сказал я.
Олсен помолчала.
— В Роузвуде, у полицейского участка, стоит мотоцикл, — сказала она вдруг, тише. — Патрульный «Харлей». Ключи у дежурного в ящике, если никто не забрал. Если умеешь ездить — уедешь далеко.
— Я ж не умею ездить на мотоцикле.
— Научишься.
— А вы? — спросил я. — Почему вы его не взяли?
Она не ответила. Посмотрела на дом, где за окнами двигались тени. Потом снова на меня.
— Уходи сегодня, — сказала она. — Лучше до темноты.
* * *Они пришли с поля.
Сначала я услышал — сквозь шум ветра, сквозь голоса во дворе. Шарканье. Много. Как будто по сухой траве волокли десяток мешков.
Олсен услышала одновременно со мной. Резко повернулась.
— Кёртис! Восток!
Со стороны поля, оттуда, откуда пришёл я, к ферме шли они. Много. Начал считать и сбился на двенадцати. Медленные, вразнобой, растянувшись цепочкой по полю. Мужчины, женщины. Смотрел на них и понимал.
Вчера.
Вчерашняя стрельба. Слышал её за полмили. Значит, слышали и они. Со всех полей, со всех ферм вокруг. Шли всю ночь. Медленно, на звук, который уже стих, — но направление они запомнили.
— Огонь! — заорал Кёртис с крыльца.
Грохнуло.
Выстрелы ударили разом. Ружья, пистолеты. Сухо, хлёстко, оглушительно. Присел за ведро и закрыл голову руками.
Стреляли все. Кто откуда. Тот, что у ворот, — от машины. Двое — от амбара. Кёртис — с крыльца, из моего револьвера. Олсен — из-за угла амбара, рядом со мной.
Пули свистели. Одна ударила в стену амбара над моей головой, полетели щепки.
Медленные падали. Вставали. Падали снова. Кто-то из них дошёл до сетки и повис на ней, цепляясь пальцами. Его застрелили в упор, через ячейки.
— Не в забор! — кричала Олсен. — Не в забор, идиоты!
Сидел, вжавшись в землю, и ждал, когда это кончится.
И тут что-то ударило меня в плечо.
Как будто кто-то ткнул палкой. Сильно, тупо. Меня развернуло на месте. Упал на бок.
Боли не было.
Тёплое и мокрое растекалось под курткой, по груди, к подмышке. Поднял руку — правую, левая не поднималась — и дотронулся до левого плеча. Пальцы стали красными.
Попали.
В меня попали.
И только тогда пришла боль.
Волной. Сначала жжение, будто приложили раскалённую сковородку. Потом глубже — тупо, тяжело, как будто в плечо вбили гвоздь и теперь медленно его поворачивают.
Закричал.
Кажется. Не слышал своего крика — вокруг всё ещё стреляли. Но горло драло так, будто я кричал.
Что-то ужалило в левую руку, ниже локтя. Мелкое, быстрое. Дёрнулся. Рукав куртки на предплечье набух тёмным.
Ещё одна. Дробь. Кто-то стрелял из ружья, и меня зацепило краем.
— Мать вашу! — кричала Олсен где-то над головой. — Кто палит по своим?! Кёртис!
Я полз.
Не знаю, куда. От амбара. Подальше. Правой рукой и коленями. Левая рука волочилась, как чужая. Земля была сухая, тёплая, пахла навозом.
Перед глазами качалось.
Кровь. Надо остановить кровь. Если не остановить — всё.
«При сильном кровотечении — давящая повязка». Это с инструктажа Линды.
Дополз до стены амбара. Сел, привалившись к ней. Стрельба — стала реже. Потом одиночные.
Рукой, одной, правой, я стащил с себя куртку. Потом жилет. Это заняло вечность. Каждое движение отдавалось в плече так, что темнело в глазах.
Вцепился зубами в край футболки. Потянул. Ткань затрещала, но держалась.
Ещё раз. Зубами и правой рукой.
Треск. Полоса — розовая, с куском блестящей буквы.
Прижал её к плечу. Комком. Давил. Изо всех сил давил.
Больно. Так больно, что я выл сквозь зубы.
Ещё полоса. Её — на предплечье. Туго. Узлом, зубами.
Стрельба кончилась.
Сидел у амбара, прижимая к плечу розовый комок, который темнел на глазах. Двор был в дыму. Пахло порохом — кисло, едко. За сеткой, в поле, лежали тела. Двенадцать, может, больше.
Кёртис стоял на крыльце и перезаряжал мой револьвер.
Олсен вышла из-за угла амбара. Увидела меня.
— Твою же… — сказала она.
Подошла. Присела. Отвела мою руку с комком. Посмотрела.
— Чья? — спросила она громко, через плечо. — Кто его?
Никто не ответил.
— Плечо, — сказала она мне. — Под ключицей. Пуля внутри. И дробь в руке.
— Я… — сказал я. Язык был ватный. — Я умру?
— Если будешь сидеть тут — да.
Она встала.
— Сержант. Его в дом надо.
— Нет, — сказал Кёртис с крыльца.
— Он кровью истечёт.
— Это его проблема.
Олсен посмотрела на Кёртиса. Кёртис посмотрел на Олсен.
Олсен отвернулась первой.
— Встать можешь? — спросила она меня.
Не помню, как. Но смог.
В дом я вошёл сам. Никто не помог. Олсен ушла к воротам. Кёртис стоял на крыльце, сложив руки на груди, и смотрел, как я поднимаюсь по ступенькам.
Внутри было темно и прохладно. Коридор. Кухня.
На кухонном столе стояла еда.
Миски с фасолью, хлеб — настоящий хлеб, буханка, отрезанная наполовину. Банка с арахисовым маслом. Кастрюля, накрытая крышкой. Пахло тушёным мясом.
Сел на стул, потому что ноги больше не держали.
И стал есть.
Не думая. Правой рукой — кусок хлеба, макнул в арахисовое масло, в рот. Ещё. Фасоль из миски — пальцами, горстью. Ещё хлеба.
Тело требовало.
— Эй!
В дверях кухни стоял тот, что был у ворот. Молодой, с прыщами на подбородке. Ружьё направлено на меня.
— Это наше! Положи!
Смотрел на него. Хлеб во рту.
— Положи, я сказал!
Проглотил хлеб.
— Я ранен, — сказал я. — Ваши меня… кто-то из ваших в меня попал.
— Выметайся! Встал и вышел!
Он передёрнул затвор. Звук был очень громкий в маленькой кухне.
Поднял я правую руку. Медленно.
— Я не могу идти, — сказал я. — Я истеку кровью. Пожалуйста.
За его спиной появился ещё один. Здоровый, в майке, без формы. В руке у него был топор. Обычный, колун, с длинной ручкой.
Он посмотрел на кровь, которая капала с моего локтя на пол.
И поднял топор.
Не замахнулся. Просто поднял — на уровень плеча. Чтобы я видел.
«Не двигайся, — сказал Дон в голове очень тихо. — Только не двигайся».
— Опусти.
Голос шёл из коридора. Спокойный, хриплый, усталый.
Мужик с топором обернулся.
В коридоре стоял пожилой. Лет шестьдесят. Седой, коротко стриженый, с глубокими морщинами вокруг рта. В такой же форме, как остальные, только рубашка выцвела сильнее и висела на нём свободнее. Бейдж: «Пом. шерифа Т. Хардинг».
— Опусти, Мэтт, — повторил он. — И ты, Бобби, ружьё убери.
— Кёртис сказал…
— Кёртис много чего говорит.
Хардинг прошёл в кухню.
Наклонился ко мне. Посмотрел на плечо. На руку.
— Подстрелили тебя, сынок, — сказал он без всякого вопроса в голосе. — Свои же. Ну, то есть наши.
— Да, — сказал я.
— Встать можешь?
— Не знаю.
— Ну давай попробуем.
Он взял меня под здоровую руку и поднял. Легко, как мешок. Повёл по коридору. Мэтт с топором отступил к стене, пропуская.
Спальня. Кровать. Покрывало в цветочек.
— Ложись.
— Мне нужен пинцет, — сказал Хардинг кому-то в коридоре. — И спирт. И бинты, если остались. И свет.
— Бинтов мало, Том.
— Значит, давай что есть.
Он сел на край кровати. Расстегнул на мне то, что осталось от футболки. Снял розовый комок. Посмотрел.