Истерия
Клава Дырда
Может ли с виду обычная картина, написанная душевнобольным человеком, лишить рассудка того, кто внимательно на нее посмотрит? «Конечно, нет», – с уверенностью думала молодой врач Маргарита Стронгина, пока сама не оказалась в психиатрической лечебнице с диагнозом «острый психоз».Всего за два месяца из уверенной в себе женщины, увлеченно выстраивающей карьеру, она превратилась в пугающуюся собственных теней пациентку. И причиной тому стал нарисованный безымянным автором человек-кит. Книга содержит нецензурную брань.
Истерия
Клава Дырда
© Клава Дырда, 2019
ISBN 978-5-0050-4519-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
В пустом коридоре больницы гулко отдавался стук каблуков. Шаги были четкими и уверенными. Дойдя до стола регистратуры, молодая женщина в белом халате остановилась и с высокомерной серьезностью посмотрела на двух медсестер, одной из которых по виду было уже за шестьдесят.
– Таня, доброе утро. Как наша пациентка себя чувствует? – немного строго спросила женщина у медсестры в возрасте.
– Доброе утро, Маргарита Александровна, – хмуро отозвалась та. – Все хорошо, Лиза чувствует себя нормально.
– Как она спала?
– Как обычно, крики, слезы, сопли. Обмочилась, пришлось матрас менять.
– Спасибо за информацию, – женщина жеманно улыбнулась, убрала за ухо прядь вьющихся светлых волос и прошла по коридору из приемного покоя в лечебное отделение, чтобы навестить свою пациентку.
Девятнадцатилетняя Елизавета Михайлова находилась под постоянным наблюдением уже около месяца. Ее недуг заметно прогрессировал, заставляя лечащего молодого врача все больше раздражаться из-за профессиональной неудачи. У Маргариты Стронгиной, с отличием закончившей одну из самых престижнейших медицинских академий в столичном регионе, такое положение вещей все больше вызывало душевный дискомфорт.
Рита ждала, когда девушка заговорит снова. Вот уже половину часа они сидели напротив друг друга за белым чистым столом. В просторной комнатке с единственным, но большим окном было очень светло. Раннее утро позволило врачу и пациентке беседовать в абсолютной и такой непривычной для этого места тишине.
– Если ты хочешь, мы можем продолжить завтра, – сказала наконец Рита и демонстративно отложила ручку в сторону.
Лиза дернулась. Ее худые плечи слегка подрагивали под безразмерным бежевым халатом. Со стороны казалось, что девушка пытается побороть эту дрожь. Но безуспешные попытки, лишь нервировали ее еще больше. Она морщилась и без остановки терла своими худыми пальцами краешек стола. Русые волосы тонкими струйками закрывали ее осунувшееся измученное лицо.
– Нет, – усталым голосом ответила Лиза, – не хочу опять оставлять это на завтра.
– Хорошо, – согласилась Рита и снова схватила ручку замерзшими пальцами.
Она следила за взглядом девушки, которая попеременно смотрела то на свои руки, то на ярко-белую от солнечного света крышку стола.
– Но я же уже вам это рассказывала, – вдруг пошла на попятную Лиза.
– Мне нужны подробности. Много подробностей. Мы не понимаем, что именно с тобой происходит. Если можешь вспомнить тот день, расскажи, пожалуйста, все в деталях, как можно более полно. Справишься с этой задачей? – участливо спросила Рита, стараясь заглянуть в глаза пациентке. Но та смотрела только перед собой.
– Постараюсь, – согласилась девушка и после глубокого сипящего вздоха начала говорить:
– Кажется, днем было ясно, но потом погода быстро испортилась, – Лиза с усилием сглотнула вязкую слюну. – Анька, как всегда, долго подбирала мне наряд, поэтому на эту чертову выставку мы отправились уже под вечер, когда окончательно стемнело и началась изморось. Я вообще не хотела туда идти после трех часов дня, потому что в это время там было стабильно много посетителей. Аня заупрямилась, и где-то около шести мы оказались в студгородке. Очередь в смотровой зал была огромной. Я так и думала. Меня это взбесило. Но Анька держалась бодрячком и все равно хотела туда попасть. В итоге в помещение выставки мы попали где-то в половине седьмого…
Лиза прервалась. Рита спокойно делала записи в блокноте. Нижняя губа пациентки затряслась, но она быстро ее закусила и продолжила повествование:
– Картин было много. Очень много. Ну, больше половины, конечно, всякое барахло, типа абстракции модных художников. Ненавижу эту мазню, херня полная. Мазня психов ничем не отличается от мазни интеллектуалов. Но были и реально хорошие вещи. Портреты, пейзажи. Иногда даже не верилось, что все это нарисовали люди с психиатрическими диагнозами. – Лиза замерла и уставилась в одну точку. Потом тихо засмеялась сама над собой. Рита постучала ручкой по столу, и девушка снова заговорила:
– Анька была в восторге. Меня тоже зацепило. Но она в основном подбегала к портретам, некоторые из них были достаточно жуткими… А Анька все время шептала «Смотри, как здорово!». Ей всегда нравилось смотреть на людей. На фотки чужих людей, на живых людей… Когда мы гуляли где-нибудь на улице, она иногда выбирала себе объект наблюдений – какую-нибудь одинокую личность – и следила за ней… – Лиза улыбнулась уголком рта. – Только люди не любят, если за ними подсматривают. Но Аньку это не волновало. Ее вообще мало что волновало. Эгоисточка…
– Эгоисточка? Это какая-то кличка? Или просто ты ее так называла? – поинтересовалась Рита, делая пометки в своем блокноте.
– Так называла ее я…
– Я так понимаю, вы очень крепко дружили?
Лиза не смотрела на врача. Ее голос стал тише. Казалось, на серой маске лица шевелились одни губы.
– Да, мы крепко дружили. Я считала ее лучшей подругой.
– А она как к тебе относилась?
– Так же.
– Итак, вы пришли в студгородок на выставку картин, написанных людьми с психическими отклонениями… Что было потом?
– Вечерело, – слабо усмехнулась Лиза и осторожно прижалась к спинке стула, скрестив дрожащие руки на груди. – Людей в корпусе постепенно становилось меньше.
– И вы пошли в отдельный закуток, где большие полотна?
– Анька пошла одна. Я немного задержалась.
– По какой причине?
– Меня задержали месячные. Нужно было отлучиться в туалет. Рассказать вам в подробностях, как я меняла прокладку? – несмотря на слабость голоса, тон Лизы явно стал грубее.
– Нет, благодарю, можешь пропустить данный эпизод. – Рита никак не отреагировала.
– Как хотите, это было интересно, – ехидно добавила Лиза, но все же продолжила рассказ. – Когда я вышла из туалета, то сразу услышала крики и поняла, что началась какая-то суматоха. К выходу бежали люди. Некоторые падали, поднимались и снова бежали к выходу. Я бросилась в противоположном направлении, чтобы найти Аню. Люди кричали и кричали. И вот в толпе я увидела ее. Она шла медленно и смотрела в пол. Ее даже пару раз толкнули, но она будто не замечала, – голос Лизы стал срываться на плач, из глаз покатились слезы. – Я подбежала к ней, схватила за руку и отвела подальше, чтобы нас никто не опрокинул. Я все спрашивала, что там случилось. Она молчала, качала головой, шептала, что все нормально, а у самой руки были ледяные. Я ее встряхнула, а когда она подняла на меня глаза, то…
Лиза не смогла продолжить и беззвучно зарыдала. Рита даже не пыталась ее успокоить. Он просто терпеливо ждала, пока та не прекратит плакать. Спустя какое-то время всхлипы Лизы стали тише, и Рита решила спросить:
– Что не так было с Анной? Ты говорила, что она выглядела страшно. Как именно это проявилось?
– Ее глаза… Я никогда не видела таких огромных зрачков. Это было ужасно. Так же ужасно, как и некоторые картины на той выставке…
Рита записала в блокнот ее последнюю фразу и резко щелкнула ручкой.
– На сегодня все, спасибо, что уделила мне время, Елизавета. Постарайся восстановить спокойствие. Дыши ровно, считай до десяти, как я тебя учила. Всего доброго! И еще раз благодарю за такой подробный рассказ, ты молодец. В этот раз я хотя бы смогу сопоставить факты с твоими фантазиями.
– Да не за что, – ответила Лиза, вытирая рукавом халата мокрые щеки.
Рита позвала медсестру, которая проводила девушку из общей комнаты в ее палату. Сама Маргарита Александровна прошла в свой кабинет и занесла некоторую информацию о пациентке в компьютер.
Ночью в одиночной палате психиатрической больницы было невыносимо тихо. Уличные шорохи не могли проникнуть сквозь толстые оконные рамы, находящиеся почти под самым потолком, чтобы больные не могли достать до стекол. Такое правило действовало даже в отделении для небуйных. Полная герметизация, территориальный и социальный вакуум. В общих палатах, где находится по восемь-десять человек, хотя бы есть возможность общаться с людьми. Одиночные же палаты только больше ускоряют прогресс болезни, превращая человека в животное, разум которого загнан в угол собственными страхами и галлюцинациями.