– Можно посмотреть?
Я колеблюсь, но снимаю ремешок через голову и включаю камеру, показывая Бетан, как листать снимки.
– Как красиво!
– Спасибо, – лепечу я, заливаясь краской. Я никогда не умела с достоинством принимать похвалу. В детстве учителя хвалили мои работы и выставляли их в канцелярии, где ожидали посетители, но только годам к двенадцати я поверила, что у меня талант, пусть неоформившийся и неограненный. В школе проводили выставку – самую обычную, для родителей и местных жителей, и мои папа с мамой пришли вместе, что было редкостью уже тогда. Отец молча постоял там, где были выставлены мои рисунки и птица из изогнутого металла. Я, затаив дыхание, скрестила пальцы на удачу, спрятав руку в складки юбки.
«Невероятно, – произнес отец, глядя на меня так, будто видел впервые. – Дженна, неужели ты все это сама?»
Чуть не лопаясь от гордости, я взяла папу за руку и подвела к миссис Бичинг, которая заговорила о колледжах искусств, стипендиях и специальном образовании. А я просто сидела и смотрела на моего папу, который поверил, что я необыкновенная.
Хорошо, что его уже нет. Мне было бы невыносимо увидеть разочарование в его глазах.
Бетан разглядывает запечатленные мной пейзажи.
– Дженна, но это же хоть вот сразу на стенку! Вы их продавать будете?
Я чуть не прыскаю, но Бетан смотрит без улыбки, и до меня доходит, что это деловое предложение.
Я задумываюсь. Пожалуй, не эти – это все пробы пера, я еще учусь верно улавливать свет, но если над ними поработать…
– Может быть, – неожиданно для себя отвечаю я.
Бетан пролистывает оставшиеся фотографии и смеется при виде своего имени, выведенного на песке:
– Это же я!
Я снова краснею:
– Я пробовала что-то новое…
– Какая прелесть! Можно я ее куплю? – Бетан снова берет фотоаппарат и любуется снимком.
– Пустяки, – отмахиваюсь я, – я для вас распечатаю. Это самое меньшее, что я могу сделать, ведь вы были так добры ко мне…
– На почте в деревне есть такая машина, что можно самим печатать фотографии, – подсказывает Бетан. – Мне ужасно нравится та, которая с моим именем, и вот эта, во время отлива!
Она выбирает один из моих любимых кадров, сделанный вечером, когда солнце опускалось за горизонт. Море в тот вечер было удивительно спокойным – переливающееся розово-оранжевое зеркало, а прибрежные скалы превратились в гладкие темные силуэты, выступавшие из воды справа и слева.
– Сегодня же распечатаю.
– Спасибо. – Бетан решительно откладывает камеру и поворачивается ко мне со знакомым деловым видом: – А теперь моя очередь что-то для вас сделать.
– Но зачем же, – начинаю я, – вы уже и так…
Бетан отметает мои робкие возражения.
– Я тут разбиралась перед летом, набралось вон кое-что, нужно куда-то деть. – У двери стоят два черных мешка. – Ничего особенного – подушки и покрывала из трейлеров, где мы делали ремонт, и одежда, в которую мне уже не влезть, даже если я брошу есть шоколад. Все простенькое – в Пенфаче не носят бальных туалетов, но есть свитера, джинсы и пара платьишек, которыми я соблазнилась в свое время…
– Бетан, но вы не можете отдать мне свою одежду!
– Отчего же?
– Ну, потому что…
Она глядит мне в глаза, и я замолкаю, побежденная ее практичностью. В самом деле, не могу же я ходить в одном и том же, не снимая.
– Слушайте, я все равно снесла бы эти пакеты в благотворительный магазин. Переберете и возьмете то, что вам пригодится.
Я возвращаюсь в коттедж, нагруженная теплой одеждой и большим пакетом того, что Бетан называла «всякой всячиной для красоты». Я раскладываю вещи на полу гостиной, как рождественские подарки. Джинсы немного великоваты, но с ремнем сядут прекрасно. Я тронута чуть ли не до слез от мягкости толстого флисового джемпера, который Бетан положила для меня: в коттедже жутко холодно, и я постоянно мерзну. Скудная одежда, которую я захватила из Бристоля (я спохватилась, что перестала называть его домом), сносилась и стала жесткой от соли и ручной стирки в ванне.
Но в настоящий восторг меня приводит «всякая всячина для красоты». Я застилаю обшарпанный диван огромным лоскутным покрывалом зеленого и красного цветов, и в гостиной сразу становится уютнее и даже теплее. На каминной полке у меня лежит коллекция отполированных волнами камней, которые я собрала на пляже: к ним я ставлю вазу из «благотворительного» пакета Бетан, решив днем срезать несколько веток ивы. Подушки находят место на полу у камина, где я обычно читаю или редактирую фотографии. На дне пакета находятся два полотенца, коврик для ванной и еще одно покрывало.
Я ни на миг не верю, что Бетан собиралась все это выбросить, но считаю за лучшее не допытываться.
В дверь стучат, и я оставляю свое занятие. Бетан предупредила, что сегодня зайдет Йестин, но я на всякий случай выжидаю несколько секунд.
– Эй, дома вы или нет?
Отодвинув засов, я открываю дверь. Йестин приветствует меня со своей обычной ворчливостью, и я радушно отвечаю. То, что я сперва принимала за пренебрежение и даже грубость, оказалось просто свойством нелюдимого человека, который больше волнуется о своих козах, чем о чувствах двуногих собратьев.
– Я вам дрова привез, – сообщает он, указав на обрезки бревен, как попало сваленные в прицепе квадроцикла. – Нельзя же, чтобы вы в холоде сидели. Вот и привез вам.
– Разрешите предложить вам чая?
– Два сахара, – бурчит Йестин через плечо, уже шагая к прицепу. Он начинает укладывать дрова в ведро, а я ставлю чайник.
– Сколько я должна вам за дрова? – спрашиваю я, когда мы сидим за кухонным столом и пьем чай.
Йестин качает головой:
– Да это остатки от зимы. Продать нельзя, никто не купит.
Дров, которые он аккуратно сложил у очага, хватит минимум на месяц. Я снова подозреваю в этом руку Бетан, но не могу отказаться от столь щедрого дара. Нужно придумать, как отблагодарить Йестина, и Бетан тоже.
Йестин отмахивается от моего лепета:
– Я бы тут обстановку и не узнал, – говорит он, оглядывая нарядное покрывало, ракушки и другие освоенные сокровища. – Как плита, не капризничает? – Он указывает на допотопную «Агу»: – У нее, заразы, непростой характер!
– Нет, все прекрасно, спасибо, – отвечаю я, пряча улыбку. Я стала уже настоящим экспертом и привожу плиту в чувство за несколько минут. Скромный триумф, но я прибавила его к остальным, копя успехи, будто они могли нейтрализовать неудачи.
– Ну, мне пора, – поднимается Йестин. – В выходные съедется родня. Можно подумать – королеву принимаем, так Глинис хлопочет. Я ей говорил – им все равно, чисто ли у нас и стоят ли цветы в гостиной, но ей подавай, чтобы все сверкало. – Он таращит глаза якобы сердито, но его тон заметно смягчается, когда он заговаривает о жене.
– Приедут ваши дети? – спрашиваю я.
– Обе дочки, – отвечает он, – с мужьями и внучатами. Теснота будет, но никто не в обиде, родная кровь, что ж…
На этом Йестин прощается, и я некоторое время смотрю, как квадроцикл подскакивает на неровной земле.