Люда засмеялась и прижалась ко мне как раз в тот момент, когда на подстанции вырубили свет, проводя профилактику неуплаты счетов за электричество.
Люся нервно вздрогнула и сказала:
– Кажется, еще одна звездочка погасла.
Я рассмеялся и наугад начал пробираться к дивану, ведя за собой Люсю, наконец, рука моя нащупала мягкий подлокотник, и я опустился на диван, посадив ее рядом. Так мы и сидели, пока желание прикосновения не стало невыносимым; я порывисто обнял ее и прижался к губам страстным и глубоким поцелуем, срывая с ее плеч блузку…
Люся немного отдышалась и громко заразительно рассмеялась.
– Чему ты смеешься? – удивленно спросил я, приподнимаясь на локте. Когда женщина после бурного секса начинает смеяться, это как-то настораживает.
– Здорово! – сказала она, сверкнув в темноте глазами.
– Это ты о моих способностях или…
– Обо всем, – весело оборвала она меня.
Я вздохнул и опустился на подушку, Люся покрепче прижалась ко мне и что-то промурлыкала себе под нос.
– Люся, расскажи мне что-нибудь, ведь я о тебе совсем ничего не знаю, – попросил я.
– Что тебе рассказать, красавчик, хочешь услышать, что я сумасшедшая?
– Расскажи, почему ты не окончила школу, – сказал я, нахмурившись: она опять назвала меня «красавчиком».
– Я была глупая и жила чувствами, а не разумом, я и сейчас такая же. Тогда я очень отличалась от других. Мне не было интересно то, чем увлекалось большинство подростков, у меня были очень нелегкие отношения с родителями, а, точнее сказать, никаких не было отношений… – она засмеялась и замолчала на несколько долгих секунд. – Не могу, это так глупо.
– Продолжай, – упрямо настоял я на своем.
– Ну, в общем, одноклассники не любили меня, учителя считали дебилкой. Это все прошлое, я понимаю. Сколько помню, надо мной всегда смеялись, это было очень обидно. Я никогда никому не жаловалась. В пятнадцать лет все это переполнило чашу моего терпения… и я ушла из школы.
– И больше ты не решилась продолжать обучение?
– Конечно, нет. Я поняла, что с меня довольно. Тогда еще и не стало моих родителей. Так что это было нелегко.
– А что случилось с твоими родителями?
– Они умерли, – коротко сказала Люся, и я понял, что она не хочет обсуждать эту тему. – Тогда я ушла к бабушке. Я жила у нее пока мне не исполнилось восемнадцать, после чего поехала смотреть мир и зализывать раны. Это не помогло. Я всегда была некрасивая и, как бы это сказать…
– Экстраординарная, – подсказал я ей.
– Да, точно.
Мне было жаль, что я не видел в тот момент ее лица, и было не по себе от того, что я не мог предложить ей сочувствие.
– Ты вовсе не некрасивая, – постарался я ее успокоить.
– А какая я? – с интересом спросила Люся.
Надо сказать, она, действительно, не была писаной красавицей, но и некрасивой ее назвать было нельзя. Лицо ее было… простым, как у всех, но природная эмоциональность и умение направлять эмоции отражались на нем разнообразнейшими красками.
– У тебя нос большой, – пошутил я, слегка потрепав его пальцами.
– Не ври, – Люся возмущенно увернулась от моих рук.
– Нет, ты нормальная, – честно ответил я.
Люся грубо толкнула меня в бок и обиженно засопела.
– Грубиян, – утрируя интонацию обиды, пискнула она.
Я наклонился и нежно провел губами по ее рту. Люся вся нервно сжалась и ответила на поцелуй с такой горечью и отчаянием, что меня просто передернуло.
– Что случилось? – спросил я, взяв ее за руку.
– Ты уйдешь, – обреченно выдохнула она.
Я ничего не ответил на ее слова и лишь глубокомысленно уставился в потолок, все так же держа ее за руку.
– Но теперь это хотя бы не будет для меня новостью. Я знаю, что проснувшись утром, не увижу тебя, поэтому хочу заранее попрощаться, – натолкнувшись на молчание, она продолжила. – Я скоро уеду, Андрей, не буду больше надоедать тебе.
– Ты хоть зайдешь попрощаться? – замерев, спросил я.
– Если ты хочешь…
– Да, хочу.
Она легонько поцеловала меня в лоб и прошептала:
– Спи, красавчик.
Мы так и уснули, держась за руки.
8.
Утро было поганым. Я открыл глаза, но тут же закрыл их, не желая видеть серенькое небо и противный дождик. Сквозь сон я слышал, как возится на кухне мама, как собирается на экзамен Маринка, тихо ворча на свой удивительный фингал. Потом все стихло, и я опять погрузился в сон. Нехороший это был сон, поверхностный и тягостный, уже тогда я подумал, что такое случается, когда близка простуда или какая-нибудь отвратительная болезнь.
Голова раскалывалась от одной только мысли о том, как я буду объясняться с двумя своими женщинами – Маринкой и Леной, одна из которых была чертовски проницательна, другая ангельски простодушна.
Я застонал и повернулся на другой бок, но глаза, тем не менее, открыл, что бы то ни было, беду надо встречать с открытыми глазами. Я потянулся за часами и изумленно заморгал: да, все верно, стрелки на циферблате показывали полдень, в жизни не позволял себе так долго валяться в постели, даже после сумасшедшей попойки.
В прихожей раздалось сопение и тихие ругательства – я понял, что пришла Маринка, сколько помню, она не могла просто тихо войти, всюду сестра приносила с собою шум и веселье, ну что поделаешь, такая она у меня непоседа…
Она недобро уставилась на меня заплаканными глазами и в голос разрыдалась. Я подскочил и горячо обнял ее, догадываясь, чем мог быть вызван такой поток слез.
– Я не написала, ничего не написала… ответила только на основной блок, и то, наверное, на тройку… – сквозь рыдания жаловалась она мне. – Я это знаю, я потом с отличниками разговаривала, столько ошибок… И почему?! Стоило так меня мучить… что я маме скажу, а?
Маринка в полном отчаянии сотрясалась от рыданий, слезы буйным потоком заливали мою голую грудь. Наконец, она затихла, оторвалась от меня и попыталась вытереть лицо кончиком одеяла.