Глава 1 Свята
В нашем доме пахнет лекарствами и безнадёгой.
Точнее, это даже не дом — три комнаты в ветхом бревенчатом бараке на краю Светлогорска, где каждую зиму сквозь щели в окнах свистит ветер с промзоны.
Я провожу пальцем по подоконнику в комнате брата — серый налёт городской пыли смешивается с белыми разводами от соды, которой мама отмывает всё, до чего дотрагивается. Отмывает с яростным, бесполезным усердием, будто чистота может отвести беду.
— Святочка, посмотри, — Степа шевельнул пальцем, лежавшим на одеяле. Его ноги под грубым шерстяным пледом лежали неподвижно, как чужие. — Мизинец. Видишь? Я им сегодня целых три раза пошевелил.
Смотрю на его худые ноги, на этот едва заметный движение, и что-то сжимается у меня внутри в тугой, холодный комок.
Боль не острая, а тупая. Она живёт во мне с того самого ноябрьского вечера полтора года назад. Его сбил на «зебре» сын местного дельца.
Чёрный внедорожник, скользкий асфальт, громкий звук... а потом — тишина. Виновнику даже прав не лишили: «Не справился с управлением». А Степа перестал ходить. Врачи в нашей областной больнице только руками разводили: «Позвоночник. Это навсегда». Но «навсегда» — это слово для тех, у кого нет двадцати миллионов на операцию в Москве. У нас их не было.
Мой брат в девять лет научился праздновать микроскопические победы. Шевеление мизинца.
— Это отлично, — голос у меня вышел слишком тихим, поэтому я добавила громкости, вставила в него ложные нотки восторга. — К следующей неделе будешь ногой дрыгать.
Он улыбнулся. Я ненавижу эту улыбку. Ненавижу, потому что она настоящая, а моя — всегда расчет, всегда защита.
— Фонд что-то пишет? — спросил он, глядя в потолок, где трещина расходилась лучиками от люстры.
Мысленно я перевела вопрос: «Когда я снова смогу ходить?». Всё в этом доме нужно переводить. Слова бабушки о проклятой красоте — на «не надейся». Молчание мамы за завтраком — на «я не справляюсь». Скрип половиц ночью — на «мы все не спим, мы все в аду».
— Пишут, — соврала я. — Скоро соберут.
Фонд «Новая жизнь» не писал уже два месяца.
Последнее письмо было вежливым, полным канцелярских оборотов: «…в связи с экономической ситуацией сбор приостановлен… необходимы дополнительные документы… рассмотрим ваше обращение в рамках следующего квартала…».
Бабушка сказала, прочитав, шёпотом: «Врут. Всегда врут»
Иногда мне кажется, что вранье у нас в крови. Как и умение бросать. Наш отец, Евгений Осокин, мастерски совместил и то, и другое. Он удрал в Москву, когда Степе было три месяца, оставив маму не просто с двумя детьми, а с долгами, которые она до сих пор потихоньку гасит. А потом выяснилось, что он там женился. На какой-то женщине моложе, с двумя своими детьми, которых он, по словам случайных свидетелей, содержит, водит в частные школы и холит. На своих — ему плевать. Как будто Степа и я — просто черновики, ошибки, которые можно стереть и забыть. Москва для него стала не городом, а способом стереть прошлое.
А фонд… Фонд врёт всем городом.
Маленький, затхлый Светлогорск, где все всё знают и все делают вид, что не знают ничего.
Где директор фонда — сват главного врача, а главный врач играет в покер с отцом Алины Горбуновой, той самой, что разбила мне нос в школьном туалете.
Время здесь будто остановилось лет тридцать назад, и люди живут по своим законам, которые не имеют ничего общего с миром за пределами нашей промзоны.
Законы столицы, глобальные изменения — всё это разбивается о местную реальность, как волна о бетонный мол. Здесь правят несколько фамилий, их деньги и их молчаливая договорённость ничего не менять. Город не развивается. Он просто тихо гниёт, и все делают вид, что так и надо.
Я высунулась. С первого класса. Своими пятерками, своими вопросами, на которые у учителей не было ответов. И ещё чем-то, чего я сама не понимала. Чем-то, из-за чего на меня косились и шептались. Бабушка называла это «проклятьем нашего рода», но я никогда не чувствовала себя особенной. Я просто была собой. Почему это кого-то так бесило?
Это «что-то» я ощутила в полной мере на уроке литературы у Элеоноры Максимовны Стрельцовой. Ей под шестьдесят, и она до сих пор ходит в строгих костюмах с подплечниками, будто готовится к партсобранию. Она ненавидела меня молчаливо и изобретательно. За безупречное сочинение по Блоку могла влепить «четыре с минусом»: «Слишком мрачно, Осокина. Не по-девичьи. И почерк нервный». Минус — за почерк. А на её лице читалось: «За то, что смеешь думать иначе».
Классный руководитель, Станислав Викторович Крюков, не отставал. Помню, как на одном из собраний он вёл разговор с моей мамой. Она сидела, съёжившись в своём потрёпанном плаще — том самом, который носит уже пятый год, потому что некогда и не на что думать о себе. Её лицо под тусклым светом лампы было серым от вечной усталости; она работает на двух работах и всегда измучена.
Крюков же, глядя куда-то поверх её головы, говорил масленым, поучительным тоном: «Способности у Святы есть, Татьяна Евгеньевна, но есть и проблема. Зазнайство. Считает себя выше других. Коллектив не принимает. Нужно быть попроще».
Я сжимала тогда кулаки под столом. «Высокомерно? Попроще?» А что я делала не так? Я была самой тихой. Пыталась стать самой невидимой. Сидела на задней парте, говорила только когда спрашивают, даже дышала как можно тише. Но мои оценки кричали за меня. И, видимо, моё лицо — то самое, «не для нашей грязи» — было оскорблением само по себе. «Попроще» — на их языке означало «будь как мы». Тупее. Злее. Мельче.
Телефон в кармане потяжелевшей куртки вибрировал. Я знала, кто это, ещё до того, как достала. Сообщение светилось на потрёскавшемся экране, как открытая рана.
«Привет. Давай встретимся? Надо поговорить. Егор»
В который раз он мне уже пишет.
Имя ударило под дых, тупой, знакомой болью. Не от любви — от стыда. От того самого воспоминания.
_______________
Дорогие читатели! 🙏 Пожалуйста, если вам понравилась первая глава, поставьте звездочку. Для начинающего автора это огромная поддержка и помощь в продвижении. Спасибо, что вы со мной!
Глава 2 Свята
Девять месяцев назад. Май. Последний звонок.
До этого дня Егор Туманов для меня был просто элементом пейзажа. Ясным, громким, недосягаемым. Он нравился всем, и в этом не было ничего удивительного: сын главного инженера на заводе, звезда местной футбольной команды, высокий, с открытой улыбкой, которая, казалось, обещала солнечную, лёгкую жизнь. В средних классах он, как и многие, подтрунивал надо мной — «ботаничка», «ходячая энциклопедия». А потом, ближе к выпускному, всё изменилось...
Он начал попадаться на пути. Задерживать взгляд. Спрашивать, не нужна ли помощь с сумкой. Шутить, но как-то мягко. Я отнекивалась, пряталась, бегала от него как от огня. Но семнадцать лет — опасный возраст.
Егор умел быть добрым. Терпеливым. И я, одуревшая от вечного напряжения, от одиночества, от желания быть хоть для кого-то нормальной девочкой, а не ошибкой природы… я клюнула. Позволила этому ложному теплу растопить лёд недоверия. Он стал мне нравиться. Глупо, безрассудно. Я поверила, что за моими пятерками и странной, как всем казалось, внешностью, он разглядел что-то настоящее.
Я стояла у раздевалки в своём единственном приличном платье — синем в белую горошину, сшитом бабушкой.
Егор прислонился к шкафчику, блокируя проход.
— Ну что, умнейшая, — сказал он, и в его голосе была та самая мнимая нежность, которой я так жаждала. — Все пары расписались, а ты одна. Непорядок.
Сердце заколотилось глупо, по-детски. Я год смотрела на него украдкой, заучивала его расписание, знала, что он любит «Кино» и ненавидит овсянку.
— Я не одна, — пробормотала я. — У меня… планы.
— С кем? С книжками? — Он рассмеялся, и звук был таким тёплым, что я проигнорировала колкость. — Давай я покажу тебе настоящий праздник. После линейки. У гаражей. Там своя компания. Ты же не трусиха?
Я не была трусихой. Я была обманутой. Сказала «да». Пришла.
Их было человек семь. Алина Горбунова, Кристина Зайцева, ещё пара парней из его команды. И Егор. На столе стояло дешёвое шампанское и водка. В воздухе висела агрессия, приправленная майским теплом.
— О! Сама явилась! — крикнула Алина. — Чего пришла, ботаничка? Конспекты нам почитать?
Егор обнял меня за плечи. Рука была тяжёлой, горячей, властной.
— Не гони, Алин. Свята теперь с нами. Она же… умная. Нам как раз умных не хватает.
Смех. Звонкий, как битое стекло. Меня усадили на старый диван, вручили пластиковый стакан. Я сидела, сжимая его, чувствуя, как под платьем от страха и предчувствия холодеет спина. Я искала его взгляд, искала подтверждение, что это всё ещё шутка, что он сейчас скажет «да ладно, ребят, хватит» и мы уйдём. Но он смотрел на меня с любопытством, как на подопытного кролика.
— Ну что, — Егор сел рядом, слишком близко, его колено упёрлось в моё. — Говорят, ты в меня влюблена. Это правда?
Кровь ударила в лицо. Я онемела.
— Видишь, ребят? Не отрицает! — Он повернулся к другим, и в его глазах, наконец, исчезла последняя маска. Там не было насмешки. Там было чистое, жестокое удовольствие.
— Представляете? Самая умная девочка школы, которая всех учителей по уму переиграла, вздыхает по мне. А знаешь, Светка, что я тебе скажу? Ты мне не пара. Ум, это, конечно, мило. Но скучно. И выглядишь ты… как тряпка. В этой самоделке.
Хохот. Кристина уже достала телефон. «Снимай, снимай!»
— Давай сделаем красиво, — Егор встал, потянул меня за руку так резко, что сустав хрустнул. Я, ошеломлённая, поднялась. — Встань тут. На фоне гаражей. Будешь как модель. Для умных.
Толчок был резким, в спину. Я споткнулась о разбитую бутылку, упала на колени. Асфальт вгрызся в кожу. Платье, порвалось с противным, хлёстким звуком.
— Ой, прости, — сказал Егор, не скрывая широкой, довольной улыбки. — Не удержал. Ну, вставай, модель. Покажи класс.
Руки дрожали. Я пыталась встать, но кто-то сзади — Алина — толкнул меня снова, уже между лопаток. Я ударилась лицом о ржавую, шершавую стену гаража. В ушах зазвенело.
— Смотрите, как грациозно! — визжала Кристина за кадром. — Прямо балерина! Талант!
Слёзы жгли глаза, смешиваясь с пылью и унижением. Я подняла голову, ища взгляда Егора в последний раз. Искала хоть искру стыда, сожаления, понимания, что зашёл слишком далеко. Он смотрел на меня сверху вниз, жуя жвачку, с тем же отрешённым, как и все. Я была не человеком. Я была мячом, который нужно было забить в ворота ради потехи.
— Всё, хватит, — наконец бросил он, когда слёзы потекли по моему лицу уже ручьём, смывая последние остатки достоинства. — Надоела. Иди уже, ботаничка. И не забудь, если кому слово скажешь, видео будет в каждом паблике. Тебе же хуже.
Я ушла. Не бежала — шла, ощущая каждый острый камень под тонкой подошвой туфель. Платье было испачкано в грязи и машинном масле, колено сочилось кровью, смешанной с пылью. Но это была ерунда. Больнее всего было внутри — там, где он своими ложными знаками внимания выманил наружу моё доверие, мою глупую, девчачью надежду, и растоптал её на глазах у всех. Он не просто посмеялся. Он взял самое хрупкое, что у меня тогда было, и разбил об асфальт.
На следующий день видео не выложили. Видимо, пожалели. Или просто забыли, переключившись на новые развлечения. Для них это была минутная забава, один из многих эпизодов тупого вечера. Для меня — окончательный приговор. Себе.
Я смотрела в потрескавшееся зеркало в ванной, отмывая ссадины и пытаясь отстирать пятно машинного масла на подоле платья. «Как тряпка». Его слова жгли сильнее йода. Он был прав. Я была тряпкой. Безвольной, молчаливой, странной. Кому я вообще могла понравиться? С моей нелепой внешностью, которая никому здесь не была нужна, с этой дурацкой неспособностью вписаться, поддержать разговор, пошутить громко, как все. Я не умела даже слов найти, чтобы защитить себя. Только молчать, краснеть и надеяться, что тебя не заметят. «Наивная дура. Доверчивая дура.» Разве нормальный парень, сильный, уверенный, может захотеть рядом с собой такое?
Этот вечер не сделал меня сильнее. Он раздавил последнюю хрупкую скорлупку детской веры — в доброту, в справедливость, в то, что можно просто кому-то понравиться. Я разочаровалась не в людях. Я разочаровалась в себе.
И из этой чёрной, липкой ямы, выползло единственное ясное, ледяное решение. Нужно уходить. Не чтобы стать валькирией и мстить. А чтобы исчезнуть. Чтобы стереть саму возможность такого унижения. И забрать отсюда Степу, маму, бабушку. Вырвать их из этого болота.
***
Степа пошевелил мизинцем снова.
— Свята? Ты как будто не здесь.
Я вздрогнула, вернувшись в комнату с серыми стенами и запахом лекарств. В руке телефон всё ещё показывало сообщение Егора.
— Я здесь, — прошептала я, стирая сообщение не глядя. — Всегда здесь.
В соседней комнате зазвенела посуда — мама моет тарелки. Слышно, как она дышит ртом, устало, шумно. Бабушка в своей комнате тихо молится, бусинки четок постукивают о дерево.
Я подошла к маленькому зеркалу над комодом брата. В нём отразилось то, что бабушка называла «родовой отметиной», «проклятьем Маковки». Я ненавидела это лицо.
Огненно-рыжие, неестественно густые волосы, которые даже в тугом, строгом плетении, которому научила меня бабушка, казалось, вот-вот вырвутся и вспыхнут.
В детстве она заматывала мне голову платками, как старухе. Светло-голубые глаза, слишком большие, слишком яркие, словно они светятся изнутри, выдавая все мысли.
Бабушка однажды принесла мне очки с простыми стёклами, умоляла носить: «Спрячь, внучка, спрячь, чтоб не сглазили, чтоб не заметили».
Я разбила их.
Кожа, бледная и гладкая, как фарфор, на которой любая эмоция оставляет след.
И губы... пухлые, влажные, будто постоянно приоткрытые для поцелуя, которого я никогда не хотела. И тело, которое с пятнадцати лет стало моим врагом — узкая талия, резко контрастирующая с округлыми, слишком заметными бёдрами и грудью, которую ненавидели одноклассницы. Всё это я прятала под мешковатыми свитерами, грубыми джинсами, бесформенными платьями. Прятала, как преступление.
Бабулины сказки о ведьминой крови, о том, как в нашем роду таких, как мы, жгли за красоту и ум, я всегда старалась гнать прочь. Это чушь. Бред старой, уставшей от жизни женщины. Мне нельзя в это верить. Моя цель проста и ясна, как сталь: выучиться, заработать, вытащить Степу, маму, бабушку из этой трясины. Уехать и никогда не оглядываться.
Но иногда, как сейчас, эти проклятые слова всплывают из глубины, словно ядовитые водоросли. «Патриархат всего мира испокон веков таких, как ты, ненавидит. За то, что не вписываешься в их убогие рамки. За то, что видишь слишком много. За то, что соблазняешь, даже не желая того. Наш род — род страдающих женщин. И ты — одна из них».
Я отворачиваюсь от зеркала. Мне противно. Противно от этой внешности, которая привлекает ненужное внимание, вызывает агрессию. Противно от слабости, которая заставляет верить в сказки о проклятиях, вместо того чтобы чётко думать о деньгах, документах, билетах.
Я не ведьма. Я — Свята Осокина. Девятнадцатилетняя девчонка из задрипанного Светлогорска, у которой нет ничего, кроме злости, отчаяния и мозгов, которые, как оказалось, всё-таки чего-то стоят.
Из глубокого кармана куртки я достала не телефон, а сложенный вчетверо листок. Распечатка, которую я сделала в районной библиотеке. Уведомление о зачислении.
Московский Институт Регулирования Экономики и Коммерции «МИРЭК». Факультет экономического анализа. Приказ о зачислении № 347-в. Осокина Свята Евгеньевна. Основание: победа в конкурсе «Вертикальный перевод», полный грант (обучение, проживание, стипендия).
Я получила его месяц назад. Дистанционно. Прошла три ада сложнейших экзаменов по ночам, пока в доме спали. Никто не знает.
А началось всё с тихого звонка несколько месяцев назад.
Звонил Иван Петрович, мой старый учитель математики, который вёл нас до восьмого класса, а потом вдруг уволился и стал затворником.
«Свята, — сказал он, не здороваясь. — Ты ещё не окончательно обросла мхом? Есть лазейка. Конкурс «Вертикальный перевод» в МИРЭК. Полный грант. Сделай это. Выберись. Иначе будешь здесь, как я. Сгниёшь с мозгом, который никому не нужен». Он прислал мне ссылку и тихо положил трубку. Это был его последний урок — урок жестокой надежды.
После школы у меня не было выбора. Ни копейки на жизнь в Москве. Поэтому я поступила сюда, в унылый светлогорский филиал вуза, на заочное. Училась, работала, выживала. Ум здесь никому не нужен, его здесь боятся. Но он оказался моим единственным билетом. Я подала документы на этот безумный конкурс — шанс перевестись с провинциальной задворки сразу на второй курс столичного института. И прошла. С февраля — я студентка МИРЭК.
В Москве всё другое. Фонды, которые реально помогают. Врачи, которые не разводят руками. И деньги. Огромные, невообразимые деньги. И там, говорят, ценят ум. Там мой мозг может стать не предметом насмешек, а валютой. Моей единственной валютой. Я буду учиться.
Решу вопросы с большими фондами. Двадцать миллионов на операцию и реабилитацию Степы. Эта цифра выжжена у меня в сознании. Всё, что я буду делать там, будет подчинено одной цели — найти эти деньги. Быстрее. Пока ещё не поздно.
Я смотрю в свои глаза в зеркале. В них больше нет слёз. Только холодная, отточенная, как лезвие, решимость.
— Я уезжаю, Степа, — говорю я тихо, но так, чтобы он услышал. — Ненадолго. Чтобы заработать.
Он не понимает. Кивает, доверчиво.
— Привезешь мне конструктор? Новый?
— Привезу, — обещаю я. И это не ложь. — Самый большой. Такой, из которого можно собрать что угодно. Даже новые ноги.
______________
Девочки, встречайте мою новинку! 💥
Это особенная для меня история. Мрачная, болезненная, безумная. История Святы, которая вырвалась из одного ада, чтобы попасть в другой. Где её ждут Сава и Демьян — два мажора, два аморальных ублюдка, связанные кровной враждой и желанием сломать её.
Очень хочу, чтобы вы были со мной в этом путешествии! ❤️🔥
Если аннотация зацепила — сохраняйте пост, ставьте звёздочки. Всё это невероятно помогает продвижению и даёт мне сил писать дальше!
Глава 3 Свята
Москва давила на меня не красотой, а скоростью. От этого рёва машин и вечной спешки сжималось сердце. Я должна привыкнуть. Месяц. От силы два. К лету я буду тут как рыба в воде.
Моя внешность — мой щит. Широкие штаны, грубые ботинки, бесформенный пуховик. Всё, чтобы скрыть фигуру и лицо. Рыжие волосы — в тугую косу, никакого макияжа. Быть невидимкой тут — не проклятие. Это план.
К моему удивлению, всё оказалось не так страшно. Общежитие было чистым, хоть и старым. Моя соседка, Лика, тоже оказалась провинциалкой. Мы быстро подружились. Вечерами её болтовня не давала мне сойти с ума от тоски по дому и страха за Степу. Было... нормально.
МИРЭК возвышался впереди, стеклянно-бетонный клык, впившийся в небо. Дороги вокруг него, конечно, были идеальными — гладкий асфальт, ни соринки.
Но между зданием института и студенческим городком была зона парковки. Вернее, выставка. Выставка машин, названий которых я не знала, но которые всем своим видом кричали о стоимости, превышающей все долги моей семьи за последние сто лет.
Они стояли, низкие, агрессивные или плавные, как хищники, пригревшиеся на зимнем солнце. Я старалась не смотреть, ускоряя шаг, чувствуя себя серой мышкой, пробегающей мимо спящих львов.
И тут я её увидела — единственную лужу на всём этом идеальном асфальте. Большую, грязную, растекшуюся от растаявшего снега.
Я уже собралась её перепрыгнуть.
Не успела.
Из-за поворота, из ниоткуда, с рёвом, похожим на рык разъярённого зверя, вырулил чёрный матовый автомобиль. Он был похож не на машину, а на космический корабль — низкий, широкий, без единой блестящей детали, весь — сплошная угроза из будущего. Он пронёсся в сантиметрах от бордюра, и его шины с противным хлюпающим звуком врезались в лужу.
Время замедлилось.
Я увидела, как серая жижа вздымается стеной.
Потом ощутила удар — не сильный, а точный, холодный и мерзко-мокрый.
Хлюп.
Всё произошло в долю секунды. Автомобиль уже исчезал на парковке, а я стояла, окаменев. Холодная волна ударила по левому боку с ног до головы. Мой серый пуховик теперь украшало грязно-коричневое полотно, штаны промокли и потемнели насквозь, а по щеке медленно, противно сползала холодная, грязная капля.
Я смотрела вслед чёрному призраку, и внутри всё сжалось в один тугой, дрожащий узел. Это было оскорбление. Чистое, безличное, абсолютное. Как плевок в лицо от того, кто даже не заметил, что ты есть.
Дверь чёрного матового монстра открылась беззвучно, как в фантастическом фильме. И «он» вышел.
Всё внутри у меня оборвалось и замерло. Не от страха — от невозможности. Невозможности того, что такие люди существуют за пределами глянцевых журналов или экранов. Он был не просто красив. Он был явлением. Идеальная физика, нарушающая все законы провинциальной реальности.
Его волосы — цвет холодного мёда и белого золота, оттенок, который не мог быть натуральным, но выглядел так, будто сама природа потратила века на его создание. Они небрежно падали на высокий лоб, подчёркивая безупрельную линию бровей. И кожа… Загорелая, гладкая, будто бархатная, и на ней — татуировки. Но не грубые наколки, а сложные узоры, похожие на схемы микросхем или древние магические символы. Один такой серебристый завиток обвивал сильную шею, другой прятался под обтягивающим рукавом его… одежды.
Одежда. В феврале. На нём были тонкие, почти летние темно-серые штаны, обрисовывающие каждую мышцу, и блестящие черные ботинки без единого намёка на грязь. Сверху — лишь лёгкая, струящаяся чёрная накидка, похожая на куртку, но явно не предназначенная для согрева. Он выглядел так, будто вышел не из машины, а со съёмочной площадки фильма про далёкое, технологичное будущее, где холода не существует.
Когда он приблизился, я заметила странность. Вернее, несоответствие. Его внешность дышала, выверенной безупречностью — до последнего волоска. Но именно сейчас, вблизи, проступили изъяны.
Тонкая, почти ровная рана на полной нижней губе, похожая на свежий порез. Ссадина на высокой скуле, уже затянувшаяся, но всё ещё заметная. И синяк, уже пожелтевший, притаившийся под глазом, рядом с переносицей.
И самое удивительное — эти следы не портили его. Наоборот. Они придавали ему контраста. И от этого его холодный шик становился только острее, только притягательнее. В нём появилась неуловимая, звериная опасность.
Его взгляд — светло-голубой, почти прозрачный, как лёд — скользнул по моей промокшей, жалкой фигуре. Я почувствовала, как вся кровь приливает к лицу от стыда и неловкости. Он сделал несколько неторопливых шагов в мою сторону. Я замерла, как кролик перед удавом, не в силах пошевельнуться.
Он подошёл совсем близко. Так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло и уловила лёгкий, холодный, древесно-кожанный аромат. Он был очень высоким, и ему пришлось слегка склониться. На его лице было что-то, что я приняла за мимолётную озабоченность.
— Ты как, в порядке? — голос у него низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой. — Сильно тебя окатило?
Я открыла рот. Должна была прошептать «ничего», «всё нормально», как меня учили — извиняться, даже когда виноваты не ты. Но звук застрял в горле.
И в этот миг всё изменилось.
То, что я приняла за беспокойство в его ледяных глазах, растаяло, как дым. Вместо неё появилось что-то другое. Быстрое, как вспышка, — скука? Раздражение? А затем — полное, абсолютное, леденящее безразличие.
Он выпрямился, и теперь смотрел на меня не просто сверху вниз, а с высоты какого-то другого, недоступного мне мира. Не было ни злости, ни насмешки. Было ничего. И от этого «ничего» стало в тысячу раз страшнее.
Он вздохнул, лениво, будто ему всё это надоело ещё до начала.
— Ладно, я понял, — произнёс он, не дав мне даже доли секунды, что бы ответить, и в его голосе не было ни капли того мнимого участия. — Сделаю тебе одолжение. Завтра в это же время будь здесь. Я приеду снова. К этому времени хотя бы научись правильно драматизировать. Потренируемся, да?
На его губах появилась ухмылка. Не добрая, не злая. Это был оскал хищника.
И до меня наконец дошло. Он подумал… он решил, что я всё это подстроила? Что я стояла тут, специально ждала, чтобы какой-нибудь богач на дорогой машине обрызгал меня, как в дешёвом романтическом клише? Мысль была настолько абсурдной, настолько чудовищной, что от неё по спине побежали ледяные мурашки. Какой-то больной. Совершенно больной человек.