Одержимые ненавистью

С того момента, как они воссоединились, он ходит за ней коршуном. Чуть ли из дома не выпускает, свою Снежинку. Чтобы нигде не светилась, ни с кем не говорила лишнего, что бы даже призраки не могли до нее дотянутся. Безумие, но им так комфортно. Пускай.

— Ладно, — отстраняюсь. — Пойду к себе. Завтра увидимся.

— Спокойной ночи, сынок, — мама улыбается.

— Мам, — оборачиваюсь уже с лестницы. — Ты офигенно выглядишь.

Она смеётся. Легко, красиво. А отец — он уже рядом с ней. Рука на талии, глаза горят. Я ещё даже на лестницу не поднялся, а он уже притягивает её к себе.

— Назар, — слышу её шёпот. — Люди же...

— Люди ушли.

Закатываю глаза. Ну пиздец. Они опять. Когда это закончится? Когда они перестанут друг друга жрать глазами на каждом углу? Они обжимаются везде. В холле, на кухне, в саду — неважно. Им плевать на прислугу, на охрану, на меня. Им вообще никто не нужен, кроме друг друга.

Поднимаюсь к себе. Захожу в спальню. Закрываю дверь.

Щелчок замка — и всё.

Стою пару секунд, прислонившись спиной к двери. Смотрю в темноту. В комнате тихо.

Потом просто... гасну.

Знаете, что никто не знает? Что когда закрывается дверь моей комнаты, я просто... гасну. Потухаю. Как ёлочная гирлянда, которую выдернули из розетки.

Вся эта хуйня — улыбки, позёрство, танцы как у дешёвой шлюхи, выкрутасы перед публикой — это маска. Для ебаной публики. Для пацанов. Для баб. Для всех.

А по факту...

По факту я старик.

Серьёзно. Иногда кажется, что мне не двадцать два, а все сто. Устал с пелёнок быть сильным. Быть быстрым. Быть вечно начеку, потому что вокруг опасность, враги, конкуренты, Черновы эти грёбаные.

Устал.

И единственное, что меня зажигает — ненависть к Демьяну. Только когда вижу его рожу, внутри что-то вспыхивает. Адреналин. Злость. Жизнь.

А без неё...

Без неё я просто сижу в темноте и смотрю в одну точку.

Вся эта вражда поколений... Наверное, на мне и закончится. Потому что я просто не вывожу. Не могу больше тащить эту хуйню.

И только здесь, в тишине, когда никто не видит, я могу признаться самому себе:

Мне страшно.

Страшно, что однажды маска треснет. Что все увидят — внутри пустота. Что я просто актёр, который забыл текст и теперь импровизирует, лишь бы не сорвать аплодисменты.

Нахуй.

Подхожу к кровати. Падаю на неё, не раздеваясь. Лежу, смотрю в потолок. Руки вдруг начинают дрожать. Мелко так, противно. Тремор, блядь. Последнее время часто накатывает. Пальцы ходуном ходят, не унять.

Сжимаю кулаки. Сильно, до боли в костяшках. Дрожь чуть отступает.

В голове — пустота. Только гул какой-то. И сердце колотится — то ли быстрее надо, то ли вообще останавливается. Панические атаки? Хуй знает. Читал, что это — стресс. А кто его не испытывает?

Сегодня сил даже спорить с этим состоянием нет. Пусть накатывает. Пусть трясёт. Мне уже всё равно.

Лежу минут десять. Потом заставляю себя встать. Идти в душ.

Смываю с себя этот вечер.

Резинка. Она всё ещё на запястье. Под водой, намокшая, с прилипшими рыжими волосами. Смотрю на неё и не понимаю — нахера я её не выкинул? Стягиваю, швыряю на пол.

Выхожу. Заворачиваюсь в полотенце. Подхожу к зеркалу. Смотрю на своё отражение.

Оттуда смотрит красивый парень. Я себе нравлюсь — всегда нравился. Тело — спасибо тренировкам. Мышцы, кубики, всё при делах. Бабы от такого тащатся. Я знаю. Пользуюсь.

Влажные волосы потемнели от воды, лежат на лбу, чуть закрывают глаза. Мокрые пряди, блонд, который в свете ванной кажется почти белым.

Провожу рукой по лицу.

На скуле — полоса от его удара. На губе — шрам, который никак не заживёт до конца. Подношу палец, провожу по губе. Она ещё кровоточит — после душа выступила кровь. Облизываю.

Смотрю в глаза своему отражению. Пусто. Ничего.

Голый иду к кровати. Падаю лицом в подушку. Даже одеялом не накрываюсь — сил нет.

Завтра будет новый день. И кошмары, наверное, будут. Последнее время они всегда приходят.

Но сейчас...

Сейчас вырубаюсь.

Темнота.

***

Опять.

Нахрен. Бляяя…

Лежу на животе, лицом в подушку. Глаза открыты — вижу утренний свет за шторой, край тумбочки, свои пальцы на краю кровати. Вроде проснулся. Вроде всё нормально.

Но не могу пошевелиться.

Знакомое состояние. Сонный паралич, хуй его дери. Не впервой. Но каждый раз как в первый — дикий, гнетущий ужас, от которого внутри всё леденеет.

Пытаюсь дёрнуть рукой — ноль. Пальцем пошевелить — ноль. Даже вздохнуть глубже не получается — тело чужое, тяжёлое, мёртвое.

И тут я вижу.

Из угла комнаты, там, где утренний свет не достаёт, выползает тень.

Чёрная. Густая. Большая.

Человек.

Крупный, массивный силуэт. Выше меня. Шире. Он движется медленно, плавно, будто плывёт над полом.

Я пытаюсь заорать.

В горле — пустота. Ни звука. Только беззвучный хрип, который никто не слышит.

Тень приближается. Подходит к кровати. Наклоняется.

И ложится на меня сверху.

Вес — настоящий. Тяжёлый, давящий, горячий. Я чувствую каждым сантиметром спины, как эта тень прижимает меня к матрасу. Как дышит — ровно, глубоко, прямо в затылок.

Воздух спирает. Не могу вдохнуть. Сердце колотится где-то в горле, в висках, в глазах.

Чёрная рука ложится на подушку рядом с моей головой.

Крупная мужская рука.

И на ней — рисунки.

Татуировки. Или выжженные узоры. Чёткие, тёмные, знакомые до боли. До скрежета зубов. Я их знаю. Я их видел тысячу раз.

Но от страха мозг не соображает. Только мысль: кто? кто? кто?

Тень склоняется ниже. Лицо приближается к моему.

И я вижу.

Демьян.

Его лицо. Перекошенное, жуткое, с чёрными глазами — ни белка, ни зрачка, только чёрная пустота. Рот растянут в оскале — не человеческом, зверином.

Я чувствую его вес на себе. Его дыхание на своей шее. Его руку рядом с головой.

И не могу пошевелиться.

Внутри — дикий, животный ужас. Хочется орать, выть, биться — но тело не слушается. Только сердце долбит так, что рёбра трещат.

Он смотрит на меня. Скалится. Наклоняется ниже.

— Су...

Рывок.

Я падаю с кровати.

Грохот. Боль в плече. Холодный пол.

Сижу на полу, тяжело дышу, весь мокрый от пота. Сердце колотится — выпрыгнет.

Смотрю на кровать. Пусто.

В комнате светло. Тихо. Никого.

Упираюсь лбом в колени. Дышу. Прихожу в себя.

— Тварь, — выдыхаю в пустоту.

Но непонятно — кого имею в виду. Его. Себя. Или эту грёбаную жизнь, которая даже во сне не даёт покоя.

А в голове — одна мысль.

Я скоро сдохну.

Не знаю, откуда она берётся. Просто приходит и всё. Сидит где-то под рёбрами, грызёт потихоньку. Все эти годы — драки, разборки, кровь, больницы. Сколько раз уже был на волоске? Не сосчитать.

Вспоминаю подростковый возраст. Мы с Черновым тогда дрались как бешеные. Не просто так — по-настоящему, насмерть. В подворотнях, на стройках, в каких-то заброшках.

И тогда, помню, после одной драки — я лежал на земле, весь в крови, рёбра, кажется, сломаны, дышать больно. А он стоял надо мной. Тоже побитый, но стоял. Смотрел сверху вниз этими своими чёрными глазищами.

И сказал тогда.

Сплюнул кровь и сказал тихо так, спокойно:

— Сдохнешь, Сава. Я в твою могилу нассу.

Я тогда засмеялся. Сквозь боль, сквозь кровь — засмеялся. Потому что это был наш стиль. Наш юмор. Наша жизнь.

А сейчас не смешно.

Сижу и думаю — а ведь правда. Когда-нибудь это случится.

________________________

Для читателей: состояние, которое Сава описывает как «дисперсию», с психологической точки зрения — это истощение нервной системы, когда маска публичной персоны требует столько энергии, что внутри образуется пустота. Он не просто устал — у него не осталось сил даже на эмоции. Тремор, панические атаки, ощущение «потухшей гирлянды» — классические признаки выгорания и накопившейся травмы. Единственный источник активности — ненависть к Демьяну. Без неё он проваливается в состояние, близкое к депрессии.

P.S. От Савы: Для тех, у кого уже фантазия разыгралась. Нет. Никакого м/м. Мы просто два ёбаных психопата, которые друг без друга уже не могут. Как болезнь. Как наркота. Психосексуальный разбор будет, и после постельных сцен, тоже. Так что выдыхайте и не пишите жалобы. Я предупредил.