Одержимые ненавистью

Глава 14 Демьян

Особняк вспыхивает в темноте — белый, огромный, с колоннами и сотнями окон. Подъездная аллея забита техникой: фуры со светом, генераторы, автобусы для персонала. Целый лагерь посреди снегов.

Выхожу из авто. Мороз щиплет щеки, снег хрустит под ногами. Над входом светодиодные арки переливаются синим и серебром. Красиво, блядь.

Внутри тепло. Живой оркестр играет что-то тягучее, джазовое. Люстры хрустальные. Столы в белоснежных скатертях, свечи, золотые тарелки. Официанты скользят бесшумно.

Прохожу в главный зал.

Сажусь в дальнем конце, за свой стол. Тимур, Паша, ещё пара своих. Беру бокал, но не пью.

Оркестр сменяет ритм. На сцену выходят акробаты — в белом, с перьями, крутят сальто под потолком. Потом певица, длинноногая, в чёрном платье, поёт что-то про любовь. Ведущий шутит, гости хлопают.

В зале гаснет свет, вспыхивают стробоскопы. Диджей врубает басы — стены вибрируют. Танцпол заливается неоном.

И Сава — на нём.

Врывается в толпу первым. Я смотрю и чувствую, как желчь подкатывает к горлу.

Пиздец, как он танцует. Изгибается, прогибается, ведёт бёдрами — медленно, грязно, пошло. Руки скользят по собственному телу — по груди, по животу, ниже. Глаза горят, губы растянуты в безумной улыбке. На скуле ссадина, на губе запёкшаяся кровь. Разукрасил я его. Ему плевать.

Бабы липнут к нему как мухи. Трутся, хватают, смотрят с обожанием. Парни тоже. Тянут руки, смотрят голодно, пошло — будто он не человек, а кусок мяса.

А он позволяет. Вертится среди них как дешёвая шлюха. Трогает себя, даёт себя трогать. Кайфует.

Стою в стороне, прислонившись к стене. Не танцую. Никогда. Просто смотрю на это убожество. И мне противно. До рвоты. До скрежета зубов.

Музыка стихает, все рассаживаются. Главный вход распахивается — широко, плавно, будто специально для неё.

Входит Настя Ростовская.

Идёт медленно. Прямо по центру зала, между столиками — и все головы поворачиваются за ней. Высокая, статная, прямая как струна. Платье длинное, серебристо-серое, струящееся, облегает фигуру, но без вульгарности. Строго.

Рядом две подруги. Тоже красивые, в вечерних платьях. Но они тени. Фон. Главная — она.

Проходит к своему столику. Центральная вип-зона, напротив сцены. Садится, поправляет платье, поднимает глаза.

И певица будто бы набирает громкость. Будто поёт специально для неё.

Смотрю на Саву. Замер. Только что дёргался как дешёвый стриптизёр, а теперь статуя. Сидит, сжимает бокал, взгляд приклеен к ней. В глазах голод. Настоящий, звериный.

Потом встаёт. Поправляет рубашку — ту самую, мятую, с брызгами крови. Зачёсывает чёлку назад. Идёт к ней. Плавно. Уверенно.

Сжимаю челюсть.

Подходит. Настя поднимает глаза. Улыбается — холодно, вежливо, как незнакомым на светских раутах. Он что-то говорит, наклоняется к её руке, целует. Она кивает. Снова улыбается. Жестом приглашает сесть. Садится рядом.

Смотрю и чувствую, как внутри закипает чёрное, липкое, бешеное.

Подруги Насти что-то щебечут, стреляют глазами в Саву. Он само обаяние. Улыбается, шутит, наклоняется к ней ближе. А она слушает. Кивает. Смотрит на него этими холодными, прозрачными глазами — ничего не прочитать.

Не слышу, о чём говорят. Но вижу, как он подаётся вперёд. Рука ложится на стол рядом с её рукой. Близко. Слишком близко. Подзывает официанта, что-то заказывает. Для неё. Она кивает. Улыбается.

Сава жестикулирует, что-то рассказывает. Она слушает, склонив голову набок. Потом вдруг переводит взгляд — и смотрит прямо на меня. Секунда. Две. Потом отводит и снова улыбается Саве.

Сжимаю бокал — сейчас треснет.

Певица меняет ритм. Медленно. Тягуче. Что-то про снег, про ночь. Сава поднимается, протягивает руку Насте. Она принимает. Встаёт, поправляет платье — серебристое, струящееся, с открытой спиной. Идёт за ним на танцпол.

Смотрю, как танцуют. Он держит её аккуратно. Осторожно. Рука на талии — но не прикасается к голой коже, лежит поверх ткани. Дистанция — будто она хрустальная.

Этот ублюдок, который пять минут назад дёргался как дешёвая шлюха, позволял себя трогать кому попало, — сейчас само благородство. Вежливый. Почтительный. Тварь.

Что-то шепчет ей на ухо. Она кивает. Улыбается своей холодной, кукольной улыбкой. И смотрит на меня. Прямо через его плечо. Секунда. Две. Потом отводит глаза.

Моргаю. Показалось? Нет. Через минуту — снова. Поворачивает голову, смотрит в мою сторону. Встречается взглядом — и снова к нему.

Что за херня? Танцует с ним, он ей шепчет, а она смотрит на меня?

Песня заканчивается. Сава галантно целует её руку, отводит к столику.

Настроение — в минус. В ноль. В пиздец.

Иду к выходу.

Терраса. Снег. Мороз. Тишина. Здесь никого — все внутри. Только белый снег, чёрное небо и холод, от которого щиплет лёгкие. Достаю сигарету. Закуриваю.

Слышу шаги. Обернуться не успеваю — вижу отражение в стеклянной двери.

Она выходит на террасу. В том же платье — серебристом, тонком, с открытыми плечами. Без накидки. Мороз под двадцать, а она как летом. За ней, метрах в десяти, замирает фигура. Охранник. Чёрный костюм, каменное лицо. Стоит так, чтоб не видно, но чтоб видел всё.

Резко стягиваю пиджак.

— Ты чего? — подхожу, накидываю ей на плечи. Пиджак огромный, чёрный, закрывает почти всю. — Замёрзнешь. Зачем вышла?

Поднимает глаза. Вблизи они ещё страннее — светлые, почти прозрачные.

— Спасибо, — голос тихий. — Там слишком громко. Решила побыть одной.

Киваю. Мы пересекались раньше. Косвенно. На мероприятиях, в коридорах института. Она в курсе, кто мы. Что с Савой друг другу значим. Что оба... ну, претендуем.

Смотрит. Ждёт чего-то. Не выдерживаю:

— Слушай, Насть. Давай без игр. У меня к тебе серьёзные намерения.

Говорю — и сам прислушиваюсь. Должна же быть вспышка? Страсть? То самое, от чего сердце заходится?

Нет. Пусто. Спокойно. Ровно. Как отчёт отцу зачитать. Она идеальная жена. Для меня. Для Черновых. Всё правильно. Всё по плану.

Но искры — нет.

Может, так и надо? Уважение, понимание, надёжный тыл? Может эта искра появится позже, когда буду знать, что она полностью моя?

А может, после того, как увидел её танец с Савой... Как он касался, как она позволяла... Что-то оборвалось?

— Я не обижу. Пальцем не трону — добавляю. — Давай попробуем. Время дам. Узнаешь — решишь. Если нет...

Стою, смотрю на неё и ловлю себя на мысли — никогда так не разговаривал с девушкой. Никогда не был настолько... вежливым. Настолько аккуратным. Она же другая. Чистая. Скромная. По ней видно. Такие нежности требуют. Иначе — испугаются.

Стараюсь держать осанку. Сдерживаю внутри демонов. Рядом с ней надо быть аристократом. Хотя я хуй гороховый. Но для неё — попробую.

Молчит. Отводит глаза. Краснеет.

И вдруг выдаёт:

— Я хочу поговорить с вами двумя.

Застыл.

— С кем?

— С тобой и Савой. Наедине. Без свидетелей. Без вашей и моей охраны.

Смотрю и не понимаю. Ослышался?

— Насть... ты понимаешь, что это невозможно?

Голос сел. Хриплый, чужой.

— Мы даже воздухом одним дышать не можем. Это опасно. Я не хочу, чтобы ты видела меня... зверем. Теряющим контроль. Не хочу перед тобой таким быть. Зачем тебе?

Кусает губы. Поправляет волосы. Отводит глаза — и в них блестит. Слеза?

— Думаешь, я не наблюдаю? — голос дрожит. — Думаешь, не знаю, что у вас ко мне серьёзно? У обоих? Меня родители не первый год готовят — или Чернов, или Зимин.

Молчу. Киваю. Пусть продолжает. Но это «или-или» уже не нравится.

— Не могу больше видеть, как вы убиваете друг друга. Не могу. Сердце не выдерживает. Хочу поговорить с вами. С двумя. Наедине.

Отвожу глаза. Смотрю в снег. Мотаю головой. Не понимаю.

— Демьян, — шаг ближе. — Это мои условия.

— Насть, — тихо. — Я не понимаю. Какой смысл?

Молчит. И вдруг — всхлип. По щеке течёт слеза. Чёткая, прозрачная, в свете фонарей.

— Прости, — шепчет, отворачивается. Быстро стирает слезу. — Прости, я не хотела...

Накрывает. Злость. Не на неё — на себя. На ситуацию. На то, что плачет. Из-за меня?

— Насть, чёрт, — выдыхаю. — Я не хотел расстраивать. Давай зайдём. Замёрзнешь.

Качает головой.

— Нет. Там шумно.

И вдруг — шаг. Прижимается ко мне. Распахивает мой пиджак, который всё ещё на ней, зарывается лицом в грудь.

Застыл. Это было чертовски неожиданно. Руки чужие. Не знаю, куда деть. Смотрю поверх головы на охранника. Тот стоит у колонны расслабленно, даже не дёрнулся.

Странно. Очень странно.

Опускаю взгляд на неё. На серебристую макушку, на пиджак, на то, как прижимается… Не понимаю. Вообще перестал что-либо понимать.

Аккуратно, почти несмело, кладу руки на плечи. Чтобы согреть. Не спугнуть.

— Насть, — голос хриплый. — Я так не согрею. Давай зайдём.

Молчит. Только крепче прижимается. Потом отпускает.

Я в смятении. Мы косвенно знакомы, родители знакомы, про то, что хотим породниться — в курсе. Но такого разговора не было никогда. Это вообще наше первое прикосновение. В шоке. Вдвойне — от предложения про Зимина.

— Прости, я не хотела тебя разочаровывать.

Подходит второй охранник. Она снимает мой пиджак, отдаёт мне. Накидывает длинную пушистую белую шубу на плечи. Становится похожа на Снежную Королеву.

Опять смятение. Обычно она недоступная, безразличная. Казалось, плевать на нас. А сейчас другая. Чувствительная. Расстроенная. Встревоженная. Правда переживает.

— Насть, ты меня не разочаровала. Я настаиваю на встрече. Хватит беготни. Я думаю время уже пришло.

— Свои условия я выдвинула, Демьян. — Поправляет волосы за ухо, где блестят длинные серьги-кристаллы. — И Саве сказала. Сначала встреча с вами двумя. Я, ты и Сава. Адекватное общение.

Видит моё перекошенное лицо.

— Я не боюсь вас, Демьян. Двоих. Знаю, при мне вы не впадёте в бешенство. Я единственная, кто может поставить конец вашей войне. И только после этого сделаю выбор.

После этих слов к ней подходит охрана с двух сторон. Уходят. Покидают особняк.

Я в ахуе.

Вот тебе и скромница. Стержень у малышки есть. Но мотивы непонятны. Манипулировать собой не позволю. И уж тем более быть третьим в игре, не интересно.

глава 15 Сава

Пиздец. Просто пиздец.

Когда Ростовская своим робким нежным голосом выдала условия, я выпал.

Чего нахрен? Она хочет поставить точку в нашей войне? Она единственная, кто на это способен? А с какого хера нам вообще разбираться в этой войне?

У меня к ней серьёзные намерения. В планах — сделать своей женой. Но не выяснять отношения с утырком Черновым. Уж точно не при ней.

Я наблюдал, как она прижималась к нему в его пиджаке. Решил не подходить. Сначала понять — что за игру ведёт.

Она ушла со своей охраной.

Вот тебе и на. Девочка показала характер. Удивила. Молодец, блядь. С другой стороны — смелая малышка. Именно так, видимо, хочет обезопасить будущую семью и детей. Похвально её предложение — пообщаться и поставить точку. Но боюсь разочаровать. Поставить точку в нашей войне невозможно.

У меня и у него это в крови.

Наблюдаю за стеклом, как Ростовскую уводят. Чернов провожает взглядом, натягивает свой пиджак. Она ему тоже самое сказала, что и мне? По уродской роже видно — он тоже в ахуе. Ещё бы.

Никто так смело не осмеливался, такое предложить.

Этот урод чешет запястье. И тут блеснуло. Что-то огненно-золотое на руке.

Я прищурился. Резинка. И на ней волосы. Огненно-рыжие.

Будто выдрал их из головы той девчонки. "Хитрая лиса играла в игру" Рот наполнился слюной.

Вспышка — как она была прижата к ублюдку. Надо признать, тело у девчонки сочное. Сиськи зачетные, крупные. Хорошо будет прижать между ними член.

Оценил, шестерку из десяти, можно будет ей поставить. Твердую. Обычно у меня восьмерки или девятки. Нуу… экспериментировать же надо.

Только вот схуя она ещё не перекрасилась в блонд? Или уже обещала отсос Чернову и перекрасится в брюнетку?

Злость берёт. Потому что если перекрасится в чёрный — я эту шлюху выжгу. Не знаю, почему лютая ненависть. Но берёт.

Час ночи. Полночь давно прошла. Нейтралитет кончился. Формально я могу сейчас подойти и вмазать ему. И он мне. Но оба вымотаны в хер. Кровавой бойни не будет. Мелкая потасовка — ну, это в норме.

Ноги сами несут на террасу. Выхожу. Мороз обжигает лицо, снег поскрипывает под ногами. Туманно как-то. Белая муть вокруг, фонари светят сквозь неё размытыми пятнами. Он слышит шаги. Поворачивается. Смотрим друг на друга. Метр между нами. Два.

И тут я ловлю себя на мысли — странной, нелепой, но факт: когда никого нет, мы иногда вот так вот общаемся. Без свидетелей. Без охраны. Без этой вечной игры на публику. Дико звучит, но Снег и Демон — мы можем просто говорить. Когда никто не видит.

— Провожаешь? — спрашиваю.

— А ты подглядываешь? — отвечает.

Голоса тихие. В такой темноте и тумане даже орать не хочется.

— Интересно просто, — пожимаю плечами. — Что она сказала тебе?

— Не твоё дело.

— Всё, что касается её — моё дело.

Он усмехается. Криво, жёстко.

— Делить собрался? Рано, Снежок. Она ещё не выбрала.

— А выбирать будет? — Криво улыбаюсь. Выпускаю пар изо рта. Смотрю, как он растворяется.

— Сказала — будет.

Стоим. Снег падает медленно, крупными хлопьями. Тишина — только где-то далеко музыка из особняка гудит.

— А ты чего руку чешешь? — киваю на его запястье.

Он напрягается. Чуть-чуть, но я замечаю. Кулак сжимает, будто прячет что-то.

— Блохи, — цедит.

— Вот же, ебаная блоха. — ржу.

— Иди нахуй.

Подхожу ближе. Он не двигается. Стоит, смотрит в глаза. Вблизи его рожа ещё противнее — шрам через бровь, моя работа. Глаза чёрные, злые.

Дёргаюсь резко — он не ожидает. Хватаю за руку, тяну к себе. Он рычит, вырывается, с силой толкает меня в грудь. Я отлетаю на шаг, два. Снег скользкий, еле удерживаю равновесие.

— Не лезь, — шипит. И уходит. Быстро, не оглядываясь. Скрывается за стеклянной дверью, потом внутри, в толпе, в свете.

А я остаюсь. Стою на этой террасе, в белой снежной мгле. Туман сгущается, фонари еле светят. Вокруг — ни души. Только я и этот бесконечный снег.

Разжимаю кулак. В руке — резинка. Та самая. Чёрная, плотная, с налипшими рыжими волосами. Они блестят, мерцают в тусклом свете. Бронзовые. Огненные. Живые. Сжимаю её в кулаке.

Упадок сил. Просто тупой, мутный упадок. Не пьяный — выпил немного, даже не вставило. Просто пустота внутри. Вымотан в хер.

— Сава.

Поднимаю голову — Руслан, мой охранник. Стоит, смотрит.

— Назар Савельевич подъезжает. Решил тебя забрать. Злой, так что выходить надо.

Накидывает на плечи мой пиджак. Синий, от смокинга. Тонкий, парадный — от холода никак. Но мне плевать. Я не сопротивляюсь. Холода не чувствую. Киваю. Иду к выезду. Ноги сами несут. Туман рассеивается, особняк остаётся за спиной.

Парковка, машины, люди в чёрном. Где-то там должен быть Maybach отца.

В руке всё ещё резинка. Зажата в кулаке, пальцы не разжимаются. Подношу к лицу. Любопытство глупое, дурацкое.

Просто интересно — чем пахнут её волосы?

Нюхаю. Останавливаюсь. И замираю. Запах. Тонкий. Еле уловимый. Что-то тёплое, сладкое, но не приторно. Ваниль? Мёд? Хуй поймёшь. Но приятно. До одури приятно.

Втягиваю носом сильнее. Громко, в голос, чтобы поймать этот тонкий след. Он уходит, тает, слишком нежный, слишком быстрый.

И тут же — второй слой. Другой запах. Жёсткий. Агрессивный. До боли знакомый. Демьян. Его парфюм. Его пот. Его кожа. Я этот запах узнаю из тысячи — потому что мы сталкиваемся в драках постоянно, потому что он въелся в память. Древесный, горький, с металлической ноткой крови. Всё смешалось. Её тонкий, нежный — и его грубый, звериный. На одной резинке. В моём кулаке.

Снова нюхаю. Жадно, глубоко, пытаясь удержать её запах, который ускользает.

Плевать, как это выглядит со стороны. Плевать, что кто-то увидит. Стою посреди парковки, как зверь, и нюхаю свою ладонь. Втягиваю воздух жадно, глубоко, пытаясь удержать этот грёбаный запах.

И тут — фары. Машина отца выруливает из-за поворота. Чёрный Maybach, тонированные стёкла, морда хищная. Тормозит прямо передо мной.

Стекло опускается. Отец смотрит на меня. В упор. Лицо перекошено, глаза бешеные. И орёт:

— ТЫ ЧТО ТАМ НЮХАЕШЬ?! НА НЮХАЛСЯ?! Совсем охренел?! Нюхач херов!

Я застыл. Смотрю на него, на свою руку, снова на него. Он реально думает, что я там порошок какой-то нюхаю?

— Чего? — только и могу выдавить.

Он орёт. Ещё громче, ещё злее. Матом, грубо, как умеет только он.

— Выплюнь! В машину быстро!

Руслан открывает дверь. Легонько подталкивает в спину — садись. Сажусь. Дверь захлопывается. Тишина, кожаный салон и взгляд отца, который сверлит затылок.

Смотрю в окно. За ним проплывает снег, огни, чужая жизнь.

И вдруг — накрывает. Воспоминания. Хрен их знает, почему именно сейчас. Может, от этого вечера. Может, просто усталость пробила броню.

Два года назад. Или чуть меньше. У отца поехала крыша. Серьёзно, по-взрослому. Привёл в дом какую-то шлюху. И не просто привёл — поселил, слушался, смотрел в рот. Оказалось, там психолог херова, промыла ему мозги. Работала на кого-то, история мутная, но факт остался фактом. Мама собрала вещи и ушла. Я с ней.

Мама плакала по ночам. Я делал вид, что не слышу. А потом случилось страшное. Мать похитили. И вот тут отец... я никогда не видел его таким. Он готов был землю грызть. И я точно знаю: если бы мать не нашли, если бы с ней что-то случилось — он бы пустил себе пулю. Не сомневаюсь ни секунды.

У них с матерью — не как у людей. Они друг без друга не дышат. Хорошо, что обошлось. Мать вернули.

Потом мы с матерью вернулись в особняк.

Черновы. Мы с ними кровные враги.

Не поссорились — это в ДНК. Столетиями наши прадеды дрались до крови. Деды стреляли друг в друга. Отцы — тоже, пока смокинги не надели. Теперь они просто пальцем тычут друг в друга и выясняют отношения словами. Потому что в костюмах драться — костюмы жалко. Неудобно, да и возраст.

А у нас с Демьяном — без костюмов. Мы как деды. Как прадеды. Как завещано. Это в крови. Суммировано сотнями лет назад. И никуда не денется.

Маме когда-то какой-то призрак шептал, что мы не должны враждовать. Что Черновы и Зимины... Не знаю. Запутано всё. Не хочу об этом думать.

Самое смешное и дикое во всей этой хуйне. Мы соседи. Да, блядь, именно.

Кровные враги, которые реально готовы убить друг друга, — живём на одной земле. Наши особняки — на одной закрытой территории. Моё окно в спальне выходит прямо на участок Черновых. И у него, уверен, то же самое.

Так решили отцы. Сказали: враг должен быть рядом. Мы должны знать, как они дышат, как живут, чем пахнут. И они о нас — то же самое.

Если враг под боком — его легче контролировать. А если развести по разным углам — тогда пиздец, тогда война бесконтрольная пойдёт. Вот так и живём. С пелёнок.

И вы наверное думаете, что нас учили в каких-то элитных частных школах?

Не-а. Судьба решила над нами подшутить. Или отцы решили нас дрессировать как собак.

Чернов — он младший из трёх сыновей. У него два старших брата. Я — тоже младший: у меня старший брат и сестра средняя. И нас, младших, реально воспринимали как щенков, которых надо натаскивать.

Поэтому никаких крутых частных школ. Нас засунули в специальное учреждение для сложных детей. Государственное. Там были реально строгие правила. Потому что кому нужны элитные школы, если ты должен уметь выживать?

Мы там и учились. В одном классе. За одной партой. Два злых щенка, которых посадили вместе, чтобы не дёргались. И мы сидели, тряслись от ненависти, но не кидались. Потому что если кинемся — от учителей влетит. А если от учителей влетит — отцы узнают, и тогда влетит по-настоящему.

Вот так нас воспитывали. Чтоб умели терпеть. Чтоб умели ждать. Чтоб знали: враг рядом, и это нормально.

Я помню, как мы пятилетними с сопливыми носами дрались через забор.

В шесть лет у обоих была ветрянка — так мы этой ветрянкой друг об друга тёрлись, катались по земле, пока матери не разняли.

А теперь мы взрослые. И ничего не изменилось.

За окном проплывают огни.

— Что нюхал? — голос отца режет тишину салона.

— Ничего.

— Давай показывай.

Протягиваю руку. Ладонь пустая — резинка уже высоко на запястье, под рукавом пиджака. Не заметит.

— Девчонку трогал, — говорю равнодушно. — Решил обнюхать. Запах понравился.

Он смотрит на меня пару секунд. Потом отворачивается. Отвязался. Сработало.

Машина плавно несётся по ночной Москве. За окном — снег, огни, пустые улицы.

— Выступил нормально, — говорю в пустоту.

Молчит.

— Хотя бы похвалил бы. Нет? Или для тебя это не в кайф?

Он медленно поворачивает голову. Взгляд тяжёлый.

— Ты свою работу сделал. Это твоя обязанность, а не подвиг. До июня ещё дожить надо. Экзамены, практика... Или думаешь, после этой показухи всё закончилось?

— Я ничего не думаю. Просто...

— Просто не ной. Мать бы порадовалась, но она не приехала специально, чтобы не отсвечивать.

Машина тормозит у ворот. Наш особняк — огромный, светлый, в холле горит свет. И в мамином окне на втором этаже тоже. Выхожу. Снег хрустит под ногами. Отец идёт следом, молчит, но я чувствую его за спиной — тяжёлый взгляд, вечный контроль.

Дверь открывается раньше, чем мы успеваем подойти. Мама. Стоит на пороге, кутается в шаль. Маленькая, хрупкая, миниатюрная — рядом с отцом вообще как ребёнок выглядит.

Её блонд — невероятный, пепельный, с холодным отливом. Каре, всегда аккуратно уложенное, ни волоска не выбивается. Красивая. Самая красивая.

— Мам, — подхожу, обнимаю.

Она такая тёплая. И пахнет домом — чем-то сладким, уютным, своим. Склоняюсь к ней, чувствую, как её тонкие руки обхватывают меня за талию.

— Сынок, — шепчет. — Устал? Есть хочешь?

— Нормально, мам. Всё хорошо.

— Я так переживала...

— Не надо переживать. Я как всегда был самым охуенным, всё норм.

Она отстраняется, смеется, смотрит в глаза. Гладит по щеке. Потом целует — сначала в одну щёку, потом в другую. Её губы мягкие, тёплые.

— Молодец, — улыбается. — Я горжусь тобой.

Сзади — тяжёлое дыхание. Отец. Стоит, руки в карманы пальто засунул, смотрит на нас. На неё. Взгляд — голодный, собственнический.