Он смотрел на меня. Всё так же хмуро. Всё так же тяжело. Но что-то в его взгляде дрогнуло.
— Ты не такой, — сказала я.
— Какой?
— Как я думала… Я думала, ты… ну, бандит. Типа, серьёзно. С татуировками, с этой репутацией. А ты…
Я запнулась.
— Что?
— Ты нормальный.
Он хмыкнул.
Коротко. Сухо. Без улыбки.
— Бандит, — повторил он. Попробовал слово на вкус. — Я не бандит… Я Хулиган.
Я смотрела на него. Он отвёл глаза в сторону — на бутылки, на стол, куда-то в угол. И вдруг по его лицу скользнуло что-то.
Тень. Нет. «Улыбка». Короткая. Почти незаметная. Но я её видела. И на секунду — всего на секунду — он показался мне «добряком».
Глупая, широкая улыбка расползается по лицу, и я ничего не могу с этим сделать. Он стоит — хмурый, огромный, с этой своей бандитской внешностью — и говорит «хулиган» так, будто это самое обычное слово в мире. И кажется таким «простым».
Я замечаю, как он смотрит, когда я хихикаю. Внимательно. Слишком внимательно.
«Так. Хватит, Свята. Соберись.» Мысленно даю себе пощёчину.
— А ты? — спросил он.
— Что?
— Ты кто?
Я задумалась.
— Я… не знаю. Нелюдимая, наверное. Люблю одна. Тишину.
Он кивнул.
— Я тоже.
Пауза повисла в воздухе. Странная. Тёплая. «Уютная».
Я чувствовала себя… спокойно. Рядом с ним. Хотя должна была бояться. Хотя этот человек — Демьян Чернов — мог раздавить меня одним движением.
Но я не боялась. Или мне просто казалось?
— Спасибо, — сказала я.
— За что?
— За то, что зашёл. И за… термодинамику.
Он посмотрел на меня.
Долго. Очень долго.
— Не за что, — сказал он.
И в ту же секунду всё меняется. За мгновение до того, как он сделал шаг, я словно уловила это.
Воздух в комнате стал другим. Плотнее. Тяжелее. Исчезла та лёгкость, что была секунду назад, когда мы говорили про термодинамику и хулигана.
Энергетика переменилась.
Я ещё не видела движения, но тело уже знало — что-то надвигается. А потом он шагнул. Резко. Одно движение — и расстояние между нами схлопнулось до нуля.
Я не успела даже отшатнуться. Только вдох — глубокий, испуганный, судорожный.
Я вдыхаю «его». Запах. Мужской. Горьковатый. Древесный и чем-то тёплым, живым, звериным.
Мой нос упирается куда-то в район его груди. Я задираю голову — высоко, почти до боли в шее — и вижу его подбородок. Бритый. Волевой. С чёрной щетиной, которая уже начала пробиваться.
Я поднимаю взгляд выше. Он смотрит на мою макушку.
Паника накрывает с головой.
Только что мы стояли, разговаривали. Я была расслаблена. Мне было почти уютно. А теперь — этот шаг, эта близость, этот взгляд.
Я не могу пошевелиться. Его рука тянется к моему хвосту.
Я вижу её краем глаза — и не могу отвести взгляд. Мускулистая. С жилками, проступающими под смуглой кожей. В чёрных узорах татуировок, уходящих под рукав. С чёрным ремнём от часов на запястье.
Он хватает резинку. Сильно. Властно. И тянет вниз. Одним движением. Резким. Точным. Не допускающим возражений.
Хвост рассыпается. Волосы падают тяжёлой копной на спину, на плечи, на грудь. Резинка остаётся у него в кулаке.
Я не могу даже пискнуть. Шок парализовал всё тело. Я просто стою, вжавшись спиной в подоконник, и смотрю на него огромными глазами, как… Он берёт мои волосы.
Просто берёт — и всё. Как будто так и надо. Как будто он имеет на это право.
Стоит и трогает их. Изучает. Собирает в горсть. Смотрит, как они струятся сквозь пальцы. Бросает на мою грудь — и следит, как рыжие пряди падают на белую блузку.
Потом перебирает. Медленно. Почти ласково. Я смотрю, как мои волосы ложатся на его чёрную рубашку. Алые. Жгучие. Огненные. Контраст обжигает.
Я застыла. Не дышу. Не моргаю. Не думаю. Только смотрю.
— Слишком яркая, — говорит он.
Словно не мне. Словно сам с собой.
— Как сигнальный костёр.
— Который кричит на всю Москву: «Изнасилуйте меня».
— Пора тушить.
Он наклонился к моему лицу.
Продолжал гладить мои волосы — медленно, почти ласково — и одновременно затягивал их в тугой жгут. Сильно. До боли у корней.
Тук. Тук. Тук.
За дверью что-то стукнуло. Глухие удары. Кто-то возился в коридоре. Ещё. И ещё.
— Пора тушить, — повторил Демьян.
Голос был «не человеческий».
Я подняла глаза. И испугалась каждой клеткой тела. Его глаза почернели.
Совсем. Зрачок заполнил всю радужку. Тьма. Бездна. В ней не было ничего — ни тепла, ни жизни, ни того парня, который минуту назад рассказывал про термодинамику. «Демон.» Настоящий демон.
— Перекрасься в чёрный, — сказал он.
Спокойно. Ровно. Будто обсуждал погоду.
Пальцы продолжали играть с моими волосами. Перебирали. Скручивали. Снова распускали.
— Не только ради меня. Ради себя.
— Будешь незаметней.
Я смотрела на него. «Он такой же, как Зимин.» Нет. Хуже. Страшнее. Опаснее. Потому что в Саве была игра, поза, клоунада. А здесь — тьма. Чистая. Беспримесная.
Контраст между тем, что было минуту назад, и сейчас — обжигал.
Здесь — зверь.
За дверью снова завозились. Глухие стуки. Кто-то явно пытался войти.
— Отойди от меня, — сказала я. Голос дрожал. Всё тело дрожало.
— Отойди. — Я сделала осторожный вдох, стараясь не коснуться его, не задеть, не привлечь внимание.
Забрала свои волосы из его кулака. Он позволил. Я легонько обошла его. Бочком. По стеночке. Маленькая рядом с этой громадой. Он даже не повернул головы.
«Зверь. Самый настоящий зверь.» Я смотрела на его спину — широкую, непробиваемую — и понимала: он может убить меня одной левой. Просто сжать лапищу — и всё.
— А что так? — спросил он вдруг.
Не оборачиваясь.
— Перекрасишься в блонд? Хорошо. Будет любопытно тебя увидеть в ошейнике. И на коленях.
Я замерла.
— Такие фотки гораздо лучше разойдутся по соцсетям, — продолжил он.
Всё так же спокойно. Всё так же ровно.
— Будут популярнее, чем тренд «рыжий — слишком яркий для спермы».
Дверь открылась. Не резко. Не с грохотом. Спокойно — как будто кто-то зашёл к себе домой. Я обернулась. И мир перестал существовать.
Там стоял Сава.
Я смотрела на него и не понимала: это реальность? Или кошмарный сон, из которого я сейчас проснусь? Потому что по-другому это объяснить было невозможно.
Синий пиджак он снял. Держал в одной руке — небрежно, слегка поигрывая, будто это не пиджак, а игрушка.
За его спиной, в коридоре, мелькнула кучка охранников. Человек пять. Может, больше. Сава не обернулся. Просто закрыл дверь. Тихо. Плавно.
«Щелчок.»
А потом он встряхнул пиджак. Стряхнул пылинки. Не спеша. Со скучающим видом человека, которому принадлежит этот мир.
И сделал движение головой.
Чуть откинул назад свою идеальную светлую чёлку. Грациозно. Плавно. Театрально.
Словно позировал для обложки.
Словно он не в подсобке стоял, а выходил на сцену.
Я смотрела на этот жест — и меня трясло.
Потому что это было «слишком». Слишком пафосно. Он выпендривался. Даже сейчас. Даже здесь.
Я стояла у окна. Успела отодвинуться от Демьяна буквально на полметра. Меньше. На шаг. На жалкий шаг, который ничего не решал. Демьян повернулся. Они смотрели друг на друга.
И я поняла: всё. Каждая клетка моего тела кричала об одном. «Опасность. Красный уровень. Красный.!!»
Страх заполнил эту маленькую комнату до краёв. До каждой пылинки. До каждого миллиметра воздуха.
Потому что эти двое — они были «гигантами». Огромные. Широкие. Заполняющие собой всё пространство. А комната была маленькой. Совсем маленькой.
— Выйди.
Демьян обращался к Зимину. Голос был нечеловеческим. Низким. Рычащим. Таким, от которого каждая клетка моего тела затряслась вживую. Это было не слово. Это был приказ. И он означал одно: сейчас что-то случится. Что-то ужасное.
Сава лениво повернул голову.
Посмотрел на Демьяна — и, не сказав ни слова, повесил пиджак на ручку двери. Аккуратно. Медленно. Словно готовился к чему-то. Этот жест мне не понравился. К чему он готовится?
— Твоя охрана, всё та же кучка ебаньков, — сказал Сава. Лениво. Спокойно. Так разговаривают с приятелем, которого давно не видели.
— Сейчас тут «моя» территория, — прорычал Демьян.
— Напомнить, кто первый нарушил нейтралитет? —Голос Савы стал холоднее.
Он засунул руки в карманы брюк. Не отрывал взгляда от Демьяна. Белая чёлка почти закрывала глаза — и от этого его лицо казалось маниакальным.
Нет. Нет. Только не это. Кричало внутри всё. Паника. Ужас. Животный страх, который не контролируется разумом.
За дверью снова послышалось движение. Возня. Голоса.
И меня рвануло. Тело сработало быстрее головы — защитная реакция, смешанная с диким желанием выжить. Я рванула в сторону двери. Просто чтобы оказаться подальше. Просто чтобы выбраться из этого ада.
Один шаг. Один. Резкая боль.
Нечеловеческая скорость.
Длинные руки Демьяна — я даже не увидела движения, только почувствовала захват. Его ладонь сомкнулась на моей шее.
И меня дёрнуло назад. С такой силой, что я ударилась спиной о его грудь. О его каменный торс. Господи. Он был словно из гранита. Ни грамма мягкости. Только твёрдая, нечеловеческая мощь. Его ладонь полностью обхватила мою шею. Полностью.
Волосы. Половина моих волос — тех, что он распустил, тех, что ещё секунду назад лежали на плечах — слетели вперёд. Закрыли половину лица. Залепили рот.
Я сделала судорожный вдох — и чуть не вдохнула собственные волосы. Я была прижата к нему. Спиной к груди. Шеей — в его ладони. И не могла пошевелиться.
— ПУСТИИИ!!!
Я заорала так, что, кажется, порвала голосовые связки.
Дёрнулась. Вцепилась в его руку. Царапала. Билa. Пыталась разжать эту железную хватку.
Ноль реакции.
Он держал меня как зверька. Как нашкодившего котёнка, которому не дано выбраться. Без злости. Без эмоций. Просто — держал.
Я задыхалась.
Не только от захвата — от ужаса. От того, что мои попытки вырваться для него — пустое место.
В отчаянии я перевела взгляд на Саву. На него. Единственного, кто был в этой комнате, кроме нас.
«Помоги.»
Я не сказала это вслух. Но кричала всем своим существом. Глазами. Дрожью. Ужасом, который, наверное, был написан на моём лице огромными буквами.
«Помоги мне. Пожалуйста. Помоги.»
Сава смотрел. Спокойно. Равнодушно. Он даже не смотрел на меня. Он смотрел на Демьяна. На его руку на моей шее. И в его взгляде не было ничего, что дало бы мне надежду.
Мозг работал на адреналине. Доли секунды — и я оценила. Сава ниже. Почти на голову. Уже. Не такой массивный. Не такой широкий.
Если он вступится — у него есть шанс? Я поняла это мгновенно. Холодно. Трезво. Он не справится. Никто не справится с этим монстром.
— Уёбывай, — сказал Демьян. Тихо. Ровно. Но так, что воздух в комнате стал тяжелее. — Сейчас тут я.
И тут Сава взорвался.
Я никогда не видела, чтобы человек так менялся за секунду.
Он не выпрямился. Не сделал шаг. Просто склонился всем корпусом вперёд — руки всё ещё в карманах, поза всё ещё расслабленная, но лицо… Лицо стало красным.
Вены вздулись на лбу. На шее. На висках. Глаза налились кровью.
И он заорал.
— ТАК Я ОБ ЭТОМ ЖЕ, ЕБОНАТ!!
Голос был нечеловеческим. Надрывным. Звериным. Он заполнил всю маленькую комнату, ввинтился в уши, в голову, в каждую клетку.
— СПЕРВА Я — ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ ТЫ — ПОПОЛАМ!!
Он трясся. Всем телом. От ярости, которая не находила выхода. Слюна брызгала с губ — обильно, бешено.
— КВИТАЦИЯ! НИ ТЕБЕ, НИ МНЕ ИЗ-ЗА НЕЁ НЕ НАДО!!!
— Уёбывай, Снежок.
Голос Демьяна — низкий, спокойный, нечеловечески ровный. Ладонь еще сильнее сжала мою шею.
— Через неделю заберёшь. Если невтерпёж — натянешь белый парик и оттрахаешь.
Что.
Я слышала каждое слово.
Они говорили обо мне. Обсуждали. Как вещь. Как шлюху, которую можно поделить, разложить по неделям, передать друг другу как эстафету.
Глаза распахнулись так широко, что, кажется, заняли пол-лица. Я перестала дышать. Они не люди. Они ублюдки. Хуже. Они монстры, для которых я — кусок мяса, который они уже поделили.
И в этот момент Сава изменился. За секунду. Вся краснота схлынула с его лица. Вены перестали вздуваться. Плечи расправились. Дыхание выровнялось.
Он выпрямился. И улыбнулся. Спокойно. Плавно. Безумно.
Его рука медленно полезла в карман синих брюк.
Я увидела блеск. Металл. Что это?
Сава достал первый кастет. Серебристый. Тяжёлый. Надел на правую руку — не спеша, смакуя.
— Новые? — Демьян кивнул на кастеты.
Сава довольно улыбнулся, покрутил руку, любуясь серебристым блеском.
— Ага. Папа на день рождения подарил. «Златоуст», ручная работа, дамасская сталь. Говорят, лучшие в мире. Сбалансированы так, что руки не чувствуют веса.
Он сжал кулаки, примерился.
— Красиво, — сказал Демьян.
— А то. Такое оружие грех в кармане держать. Для него нужен повод.
— Повод есть. — Демьян усмехнулся. — Прошлые у тебя треснулись об мои рёбра.
Сава оскалился — широко, жутко, по-маньячьи.
— Как и твои рёбра треснулись об мои прошлые.
Он поднял руки, показывая кастет на свет.
— А эти... — голос упал до шёпота, — не потрескаются. - Сава достал второй. Надел на левую. — Для симметрии.
— Любишь симметрию.
— Люблю, когда красиво.
Они говорили об этом так, будто обсуждали погоду. Будто не кастеты надевали, а перчатки.
У меня внутри всё оборвалось. Я рванулась. Сильнее. Отчаяннее. Вцепилась в руку Демьяна, забилась, задергалась — как птица в силках.
— ПУСТИ! ПУСТИ, ТВАРЬ!
Бесполезно. Он даже не шелохнулся. Я поняла: он будет использовать меня как щит. Как живую преграду. Ему плевать, что я погибну между ними.
Сава театрально откинул голову назад.
Чёлка взметнулась и упала, закрыв половину лица. Он улыбался — широко, жутко, как настоящий маньяк.
И полез в карман снова.
Что-то блеснуло. Маленькое. Прозрачное. Серебристое.
Он открыл рот. И надел это на зубы.
Капы. Боксёрские капы.
Боже.! Нет! Они собирались драться.
Насмерть. А я была между ними.
— Пусти, тварь!
Я рванулась из последних сил. Голос сорвала — окончательно, бесповоротно. Горло горело огнём, но я не чувствовала боли. Только страх. Только отчаяние.
И тут это произошло. Резкий вдох — потому что хватка на моей шее исчезла.
Демьян убрал руку.
И тут же — короткий, сильный толчок мне в между лопаток.
Лёгкий. Для него — лёгкий. Для меня — достаточный, чтобы я сделала шаг. Прямо на Саву. Я летела на него — не по своей воле, просто по инерции.
Сава дёрнулся. Левая рука с кастетом метнулась ко мне, чтобы перехватить, захватить, поймать.
На его лице мелькнуло удивление — он не ожидал, что я окажусь так близко.
Он не успел.
Чёрная тень.
Демьян просто снёс его.
Одним движением. Коротким. Страшным. Он влетел в Саву, впечатал его в стену.
Треск. Стена. Настоящий, живой треск. Штукатурка посыпалась. Стена пошла трещинами.
Я вылетела в коридор.
Дверь распахнулась — я даже не поняла, открыла я её или просто вывалилась. Рухнула на колени. Боль. Острая, режущая. Колени разодраны в кровь. Кафель холодный и липкий одновременно.
Я обернулась.
Охрана. Они залетали внутрь. Чёрные фигуры, одна за одной, в эту маленькую, крошечную подсобку, где и четыре человека с трудом помещались.
А туда ломились все.
И в проёме, в этом аду из тел, и ярости, я увидела их.
Демьян и Сава вцепились друг в друга. По-настоящему. Не понарошку. Не для выяснения отношений.
Насмерть.
_________
девочки визуалы героев будут , хочу что бы в эпизодах тоже, вообщем работаем над этим , завтра выходной, простите , в понедельник большая от парней
Глава 13 "Пять метров"
Демьян
Я выхожу из этой подсобки, и грудь ходуном ходит. Дыши, блядь. Только что вышвырнул эту рыжую дуру в коридор — и сразу словил.
Сука.
Он успел. Этот уёбок Сава успел мне въехать. В челюсть. В ребро. Два раза, пока я вдалбливал этого урода в стену.
Я сплёвываю кровь на чистый паркет. Красное на белом — красиво, блядь.
Быстрый.
Всегда таким был. Скользкий, как лёд, вертлявый, как уж. Сколько лет себя помню, друг друга ломаем — всегда одно и то же. Я замахиваюсь — он уже бьёт. Я только делаю шаг — он уже уворачивается и всаживает мне куда-нибудь в корпус.
Да, сила у меня есть. Силы — до хуя. Я одним ударом могу ему башку снести, если поймаю. Он это знает. И поэтому в его арсенале всегда какая-то металлическая херня. Кастеты, капы, может, ещё и нож где-то в кармане припрятан. Он таким балуется. А я — нет.
Я голыми руками люблю. Чтоб чисто. Чтоб по-мужски.
Но скорость... Сколько ни тренируйся, а он быстрее. Всегда быстрее. Даже когда я в лучшей форме, даже когда собран — он успевает. Сука, как он это делает?
Сплёвываю ещё раз. Кровь всё идёт. Челюсть ноет. Ребро, кажется, треснуло — на вдохе простреливает.
Оборачиваюсь в конец коридора.
Рыжая. Ее не видно, успела убежать. Мысль о ней вспыхивает и гаснет. В одно мгновение. Как спичка на ветру — чиркнула, и нет. Сдуло нахер. Я даже лицо её пытаюсь вспомнить — и не могу. Провал. Пустота. Только этот её дурацкий хвост, который у меня в кулаке хрустел, и глаза... кажется, голубые? Или нет?
Не до неё.
Щас у меня в мыслях совсем другое.
Поворачиваюсь.
Сава тоже вышел из подсобки. Стоит в трёх метрах, прислонившись к стене. Его охрана уже облепила его с двух сторон — пятеро здоровых лбов в чёрных куртках. Мои — рядом со мной. Четверо. Коридор узкий, на двоих не разойтись, а тут целая армия собралась.
И бегут.
Я вижу их ещё издалека. Две фигуры, которые проталкиваются сквозь толпу зевак, сквозь охрану, сквозь этот сраный бардак.
Лёха. Мой.
И Костян — Савин.
Наши «адвокаты». Протеже. Шестёрки с юридическим уклоном, которые ведут все наши переговоры, потому что мы с этим ублюдком даже дышать в одном направлении не можем.
Лёха подбегает первый. Запыхался, лоб мокрый, глаза бешеные.
— Демьян, блядь, ты чего творишь?! — шипит он, хватая меня за рукав. — Там спонсоры! Грошев их еле удерживает, мы пытались, чтобы сюда никто не сунулся, но если они узнают...
Я молчу. Смотрю на Саву.
Тот тоже слушает своего Костяна. Костян что-то бормочет ему в ухо, жестикулирует, а Сава стоит, смотрит на меня, и в его глазах — всё та же бешеная, маниакальная искра.
— ...если до твоего отца дойдёт, он с тебя шкуру спустит, — продолжает Лёха. — Ты первый нейтралитет нарушил! Первый, Демьян!
— Я знаю, — перебиваю.
Голос тихий. Ровный. Лёха затыкается.
— Хотя бы в этот день, — бормочет он уже спокойнее. — Обойдёмся без этого. Тем более перед вечеринкой. Ну нахер, Демьян. Серьёзно.
Я смотрю на Саву.
Он выплёвывает капы. Прямо в ладонь. Смотрит на них секунду, потом засовывает в карман брюк. Откидывает свою дурацкую чёлку — этим своим, пафосным движением, от которого у меня каждый раз кулаки чешутся.
И смотрит на меня. Глаза в глаза. И во мне закипает.
Это не ненависть, нет. А это — другое.
Это в крови. В каждой клетке. Это мне с младенчества досталось — смотреть на него и хотеть подойти. Врезать. Сломать. Уничтожить.
—Лёха надо договориться. О продлении нейтралитета. Внепланово. На сутки.
Лёха смотрит на меня как на самоубийцу.
— Демьян... он не согласится. Ты же понимаешь?
Понимаю.
Конечно, блядь, понимаю.
Этот сучара Сава знает правила лучше меня. Знает, что если я нарушил — значит, мне по правилам нельзя находиться там, где он. Нельзя делить территорию. Нельзя даже дышать в одном зале без согласования. А без нейтралитета — никак.
А значит — будет бойня.
Кровь. Раненые. Полиция. На следующий день — куча статей в сетях с подробностями. Красивыми, сочными, с фотками, где мы в кровище. И наши ребята, скрипя зубами, будут всё это подчищать. Заметать следы. Разруливать с ментами.
А главная хуйня — мой отец.
Он и правда с меня шкуру спустит. За то, что я хотя бы в этот день так обложался. В день защит. В день, когда спонсоры, попечители, эта мразота с деньгами, которую нельзя бесить. Он мне яйца оторвёт и в рот запихает.
И я, конечно, прекрасно понимаю, зачем этот сучара устроил всё именно сейчас.
Ростовская.
Она будет на вечеринке.
А он греет цель — заполучить малышку Настю. Не просто трахнуть и выбросить. Под венец. Все серьезно. В принципе, как и у меня.
И дело даже не в соперничестве. Не в том, что я не могу ему уступить. Дело в ней. В девчонке.
Просто потому что она — идеал.
Идеальная жена. Идеальная мать для будущего потомства. Единственная неиспорченная девушка, которую я вообще встречал в этой жизни. Родители держат её в строгих, мать их, ежовых рукавицах. Она не шлюха, не охотница, не кукла с пустыми глазами. Она — настоящая. Холодная, неприступная, чистая.
Я такую хочу себе.
Но малышке почему-то плевать на меня.
И это злит.
На удивление — злит. По-настоящему. Не как проигрыш Саве, не как удар по самолюбию. А просто — злит. Что она смотрит сквозь меня. Что я для неё — пустое место. Что она, может быть, даже не знает, как меня зовут.
— Демьян? — Лёха выдёргивает меня из мыслей. — Ты чего молчишь?
— Я слышал.
— И?
— И ничего. Понимает, что подкатывать к Королеве прямо сейчас у него не получится. Он хитрый, но не настолько, чтобы рисковать. Но я этого допустить не могу. Так что — договорись.
Лёха смотрит на меня. Долго. Тяжело.
— Демьян, ну ты реально... — он качает головой.
Киваю в сторону их кучки.
Там Костян — его очкарик мелкий, с залысинами и вечно сползающими очками — что-то жестикулирует Саве. Размахивает руками, как ветряная мельница. А Сава стоит, прислонившись к стене, и смотрит на меня.
Прямо.
Не отрываясь.
Между нами — пять метров.
Ровно пять.
Лёха и Костян подходят друг к другу. Прямо по центру. Как два петуха перед дракой. Задирают носы, расправляют плечи, надуваются.
Сейчас будут говорить от нашего имени.
В коридоре — тишина. Только их голоса, громкие, дурацкие, как у базарных бабок.
— Слышь, Костян, — Лёха начинает первый. — Есть разговор.
— О, надо же, — Костян ухмыляется. — Чернов решил поговорить? А где его знаменитое «сам разберусь»?
— Заткнись и слушай.
— Слушаю.
— Нам нужно продлить нейтралитет. Внепланово. На сутки.
Костян моргает. Поправляет очки. Снова моргает.
— Ты охренел, Лёха? Твой нарушил. Первым. Мы имеем право...
— Я знаю, что вы имеете право. Но давай по-человечески.
— И на вечеринку ваш сегодня не идёт.
Лёха замирает.
Смотрит на меня.
— Это не обсуждается, — продолжает Костян. — Ваш нарушил. Ваш и отдувается. Вечеринка — наша территория. Без вариантов.
Лёха сглатывает.
Снова смотрит на меня.
Я смотрю на Саву. Он улыбается. Криво. Медленно. Своей безумной, маньяческой улыбкой.
Он будет подходить к ней. Улыбаться. Шептать. Она, может быть, даже улыбнётся в ответ — потому что она вежливая.
А я буду сидеть в своей берлоге.
Хрен тебе, Снежок.
Женой она будет моей.
Такую нельзя выпускать.
Лёха аж закипает. Вижу, как у него желваки заходили. Он сейчас лопнет.
— Тогда без вариантов — будет бойня, — цедит он сквозь зубы. — Ты это понимаешь, Костян? Прямо здесь. Прямо сейчас. Спонсоры, полиция, статьи — всё по пизде пойдёт. И вашим, и нашим влетит.
Костян молчит.
Поправляет очки. Думает. Вижу, как у него в голове шестерёнки крутятся — просчитывает риски, варианты, последствия.
— Если только... — тянет он. — Если только до полуночи.
Лёха напрягается.
— И на Дне Рождения у Карасёвой. Чернов там быть не должен.
Я сжимаю челюсть.
Карасёва. Настя там будет. Это сто процентов. Они подруги, трутся вместе, хвостиками друг за друга бегают.
Значит, Сава продавливает своё. Хочет получить территорию без меня. Хочет подбираться к ней, пока я буду сидеть в своей берлоге и считать часы.
— Только при таких условиях, — заканчивает Костян.
Он отходит к Саве.
Лёха поворачивается ко мне. Открывает рот, чтобы что-то сказать — наверное, начать возмущаться, объяснять, какой это пиздец, как они нас нагибают...
Я просто киваю.
Один раз.
Коротко.
Лёха замирает. Смотрит на меня непонимающе.
— Согласен, — говорю я.
Лёха сглатывает. Кивает. Разворачивается и идёт обратно к Костяну.
— Идёт, — говорит Лёха. — До полуночи на вечеринке. Нейтралитет. На Дне Карасёвой Демон не присутствует.
Костян кивает. Протягивает руку.