«А рыжая-то огонь! Держалась!»
«Нормально так ред флаг вынесли, ахаха!»
«Это кто вообще? Новенькая?»
«Бедная девочка, ей теперь жить…»
«Да пошла она, сама лезла, наверное…»
«Зимин как всегда на высоте! Коронный разгон!»
«Кто-нибудь знает, как она вообще после этого в институт придёт?»
«А что, справедливо. Нечего к королям лезть…»
Каждый коммент, будь он полон злорадства или дешёвой жалости, был одним и тем же — приговором. Приговором моей репутации, моему спокойствию, моей попытке просто быть невидимой. Я стала мемом. Историей. Посмешищем. Теперь меня будут узнавать по хвосту. По этому видео. По похабному «рэпу» Савы Зимина.
Я закрыла глаза, но картинка с экрана уже впечаталась в мозг. Этот огненный хвост на фоне всеобщего смеха. Моё единственное, самое ненавистное украшение, ставшее клеймом.
Глубокая ночь. Почти одиннадцать. Выпитые лекарства наконец-то подействовали, температура спала, и я чувствовала себя более-менее человеком. В сети я старалась не заходить — у меня есть своя страничка, но я её никогда не вела и не собиралась. Смотреть на тот ролик — всё равно что резать по живому. Единственное спасение сейчас — учёба и те рабочие моменты, которые мне подкинул декан Грошев. Я пыталась погрузиться в них с головой, чтобы закончить, прилечь и вырубиться. Мысли о снотворном даже не казались такими уж радикальными.
Лика, в отличие от меня, не садилась за учебники. Она только и делала, что лихорадочно обновляла страницу с роликом, параллельно переписываясь в десятке чатов. Кате она звонила уже несколько раз — та тоже была в полнейшем шоке. И все их разговоры сводились к одному: странно, что Сава Зимин так вообще «заинтересовался». Никто не понимал масштаба. А я молчала. Я ещё не сказала им про визитку.
Когда Катя позвонила в последний раз, Лика поставила её на громкую связь. У них, похоже, не было других тем для разговора. Катя выпалила с порога:
— Вся общага только об этом и говорит! Все чаты, все закрытые группы — одно и то же! Уже… — она сделала драматическую паузу, — сто пятьдесят тысяч просмотров. Куча лайков. Но самое главное, я просто в шоке, он же реально в тебя «въехал»! Такого от него ещё не было! Мы тут с девчонками уже в чатах пишем всем этим тварям с закрытого аккаунта! Пусть знают, что ты не одна! — в её голосе сквозила горячая, яростная защита.
Я, лежавшая с закрытыми глазами, не выдержала. Подошла к телефону.
— Он мне визитку всучил, — тихо сказала я, перекрывая их поток. — Отдельно подошёл ко мне после всего этого. Всучил визитку.
В комнате повисла гробовая тишина. Лика уставилась на меня, широко раскрыв глаза, словно я сказала, что прилетели инопланетяне. Из телефона тоже доносилось только тяжёлое дыхание.
— Что?! — пронзительно взвизгнули они почти синхронно. — И ты молчала?! Почему сразу не сказала?! — закричала Катя из динамика, и в её тоне не было ничего, кроме гнева.
— Что сказать? — мои собственные слова прозвучали устало и отстранённо. — Это было настолько мерзко и омерзительно, что об этом даже говорить не хочется.
— Подожди, подожди, — Катя резко перешла в режим следователя, её голос стал жёстким. — Он тебе дал визитку от салона. Чтобы ты пошла… что? Только не говори, что он сказал…
— Чтобы я пошла перекрасилась, — закончила я за неё.
В динамике телефона повисла тяжёлая тишина. Потом голос Кати прозвучал медленно, с недоверием:
— И... ты пойдёшь?
Я посмотрела на Лику, та лишь растерянно хлопала глазами. «Пойдёт ли она?» С какой стати?
— Вы что, совсем? — мой голос прозвучал резко, почти грубо. — Я никогда на это не пойду.
Наступило мгновение полного молчания. Лика замерла, глядя на меня. За последнее время она уже достаточно узнала меня, чтобы понять: я не из тех, кто гонится за вниманием «королей». Моё «нет» было не позёрством, а гранитной стеной.
— Конечно, прости, глупый вопрос, — первой опомнилась Катя из динамика, и в её голосе сквозь шок пробилось уважение. — Ладно. Значит, так. Завтра мы с девчонками вгоняем в землю в чатах всех, кто пишет про тебя гадости. Пусть знают, что у тебя есть своя охрана. Пусть и маленькая.
Лика кивнула телефону, её взгляд стал твёрдым.
— Да. Нас уже человек шесть. Будем громче этих подлиз.
Лика схватила меня за плечи, но уже не трясла, а смотрела прямо в глаза, полная решимости.
— Он не пройдёт, Свят. Не дадим.
— Спасибо, — прошептала я, и в груди что-то ёкнуло, не от облегчения, а от странной, почти забытой теплоты. Быть не одной, это было приятно. Невыносимо приятно и горько одновременно.
— Так, ну-ка, давай поподробнее, — вернулась к делу Катя, её голос стал деловитым. — Как всё было? С самого начала. Отдельно, после столовой. Рассказывай. Нам нужно знать все детали.
***
Уже начало первого ночи. Я выпила ещё таблетку, укрылась с головой и изо всех сил пыталась провалиться в сон, чтобы этот кошмарный день наконец закончился. Но Лика не спала. Она тихо, но яростно переписывалась в телефоне, по её хмурому лицу и резким движениям больших пальцев было ясно — там снова кто-то отзывался обо мне, и она ставила «их на место». Казалось, эта тема стала номером один не только в институте, а чуть ли не во всей студенческой Москве.
И тут снова зазвонил телефон. Я вздрогнула, сердце ёкнуло от предчувствия новой беды. Лика лихорадочно схватила его.
— Катя? Что слу…
Не договорив, она резко нажала на громкую связь, и из динамика ударил почти истеричный крик Кати:
— Демьян Чернов! Демьян Чернов поставил лайк! ЛАЙК, блин! На тот ролик!
Лика в два шага подскочила к моей кровати и ткнула меня в плечо.
— Свята! Свята, просыпайся! Вставай!
Я с трудом откинула одеяло и села на кровати, чувствуя, как холодная тревога снова заливала всё тело, вытесняя остатки сна.
— Кто? Что? — пробормотала я.
— Чернов! — повторила Лика, уже суетясь со своим телефоном. — Сейчас, сейчас зайду… — она поставила Катю на громкую. — Вот, смотри!
Она сунула мне перед лицом телефон. На экране была страница. Д. Чернов. Никаких имён, никаких пафосных описаний. Только эта аватарка — крупно, в чёрно-белых тонах, часть мощного плеча с татуировкой. Не просто узор, а что-то плотное, мрачное, напоминающее то ли старую гравюру, то ли схему. Рассмотреть смысл было невозможно, только ощущение — тяжести, металла и скрытой угрозы.
У него было около полутора тысяч подписчиков, страница не закрыта. Он явно ею не пользовался. Листаю вниз. Ни одной его фотографии в полный рост. Ни одного лица. Ни намёка на хобби, друзей или привычную жизнь. Лишь восемь-девять кадров, выхваченных из тьмы. Всё в гамме чёрного, серого, сырого бетона и мокрого асфальта. Видно, что он любил дождь — или то состояние мира, которое дождь обнажает. Снимки луж, в которых тонут отражения уличных фонарей, рваные облака, ржавые металлические конструкции.
И последняя — выложенная пару месяцев назад, ещё осенью. Серая, мокрая от дождя брусчатка. И на ней — лишь половина его массивного, грязного после дождя ботинка, словно застывшего в шаге. Словно он шёл, остановился, чтобы сделать этот кадр, и пошёл дальше.
Подпись к фото была всего одна строчка, но от неё веяло таким ледяным, вселенским утомлением и скрытой яростью, что по спине пробежали мурашки:
«Пока дождь смывает одно дерьмо, ты уже стоишь по колено в другом.»
И под тем самым позорным роликом — роликом со мной, и похабным «рэпом» Савы — теперь горела иконка лайка от этого мрачного, безликого аккаунта. Просто лайк. Без комментария. Но в контексте всего, что я знала о нём и о Саве, этот лайк был громче любого крика.
— Блядь! Чтооо?! — завизжала Катя так, что динамик захрипел. — Он написал комментарий! Черт возьми, что происходит?!
Я и Лика разом вцепились взглядом в экран её телефона. Под роликом, прямо под лайком, теперь висел новый комментарий. От аватарки с татуированным плечом. Короткий, рубленый, как удар:
«Д. Чернов. : Король соплей."
Тишина в комнате стала абсолютной, густой, давящей. Даже дыхание замерло. Первой нарушила её Катя, и её голос прозвучал как холодный, безжалостный вердикт, от которого похолодела спина:
— Похоже, нейтралитету конец.
Я сидела, не в силах пошевелиться, ощущая, как внутри меня сталкиваются две противоположные волны. С одной стороны — леденящий шок и понимание: теперь я официально в эпицентре войны. Этот комментарий не просто оскорбление. Это публичный вызов. Для них обоих я теперь не просто случайная жертва, а, повод.
Но с другой стороны… с другой стороны, сквозь весь этот ужас и леденящее предчувствие беды, пробивалось другое чувство. Дикое, нелепое, запретное тепло. Это была поддержка. Пусть циничная, пусть не про меня, а против него. Но это был щит, грубо сколоченный из ненависти, который кто-то — кто-то вроде него — неожиданно выставил между мной и тем вселенским позором. Король соплей. Всего два слова. Но они перечеркивали весь тот похабный рэп, всю ту ядовитую насмешку Савы.
Буквально за десять минут комментарий Д. Чернов. набрал сотню лайков и почти столько же ответов. Лента под роликом взорвалась.
Катя Волкова: Офигеть, это же сам Чернов! Жесть!
Миша из МИРЕКа: Всем, кто в теме — соболезную. Нейтралитет нарушен. И первым его нарушил Демон Чёрный. Всем беречься.
Призрак_Аноним: Объясните, а что за нейтралитет? О чём речь?
Правда 97: Призрак Аноним, ты что, с Марса? Чернов и Зимин. Война. Теперь она официально снова началась.
Алина Крас: А рыжую-то вообще жалко. Её просто разорвут между ними.
Фан Демона: Демон рулит! Так ему и надо, этому выпендрёжному Снежку!
Холодная Зима: Ничего, скоро все забудется. Они всегда так.
«неизвестный:» Ты серьёзно? После такого комментария ничего не «забудется». Это объявление войны. Всем студентам МИРЭКа — держитесь от коридоров подальше."
И опять шок.
— Снег репостнул у себя ролик! — взвизгла Катя.
Лика уже листала, и через секунду я увидела. На странице Савы, под его именем, теперь висел тот самый ролик. И над ним — надпись, такая же наглая и самовлюблённая, как и он сам:
«Теперь я всерьёз подумываю, чтобы начать петь рэп и собрать стадионы. Искусство требует жертв, даже самых… ярких. новыйталант рыжаямуза»
Я чувствовала, как по щекам разливается жар от стыда и ярости. Он сделал меня мемом на своей странице. Его «музой». Это было ещё мерзостнее, чем сам ролик.
Лика, всё ещё в шоке, машинально листала его профиль. У Савы было около трёх тысяч подписчиков, и было видно, что он тоже особо не парится — никаких пафосных описаний. Но контраст с чёрно-белым адом страницы Чернова был разительным.
Здесь были светлые, почти дурацкие фотки. Одна — где он гладит какого-то пушистого кота, а тот громко мурлычет, подставив животик. Другая — клумба с яркими, немного кривыми цветами и подписью: «Бабушка, это твои руки?». Третья — он в огромной старинной комнате с высокими окнами, корчит на камеру искажённую, кривую рожу, подпись: «У мамы в офисе встретил призрака. Призрак был не я».
Я смотрела на это и чувствовала холодное недоумение, смешанное с ужасом. Вот так психов и не различить, — пронеслось в голове.
Комментарии под роликом лихорадочно обновляются. Лика скроллит вниз, и вдруг её палец замирает. Катя на другом конце провода уже орёт: «Он ответил! Снег ответил! Но не Чернову!»
Под одним из комментариев случайного подписчика :
Миша Мирек: «Нейтралитет нарушен. Ждем мясо.»
Внезапно появляется ответ от аккаунта Савы Зимина. : «Мясо? Ага. Помню, как ДерьмоДемон на кухне трахал пончик, а потом его же и сожрал. С тех пор я на сладкое не смотрю. Проверено. ностальжи, детскиегодычудесные
Эффект был мгновенным и сокрушительным. Комментарий набрал тысячу лайков быстрее, чем за минуту. Под ним взорвалась новая ветка обсуждения — уже сотни ответов: хохот, шок, требования подробностей, крики «ОООООО!», «ЭТО ЖЕСТЬ!», «ПРЯМ В ДЕТСТВО ВЕРНУЛ!».
А тем временем сам ролик уже набрал почти шестьсот тысяч просмотров. Видно было, как раскололось общественное мнение: для внешних, случайных зрителей вся эта история с комментариями стала частью одного безумного, наглого, но будто бы запланированного шоу. Многие в общих чатах уже писали: «Да это же пиар!», «Гениально, они вместе раскручивают историю!», «Какой талант у Снега, даже травлю в арт превращает!».
Мы молча листали комментарии, этот бесконечный водоворот. И среди сотен сообщений вдруг мелькнуло знакомое имя — один из парней из свиты Савы.
Иванов Кирилл (верифицированный, с фото на фоне той же чёрной машины):
«Блин, а у неё цвет волос вообще нереальный. Таких ярко-рыжих я в жизни не видел. Это как называется-то? Марсианский?»
И под этим, спустя пару минут, всплыл ответ:
«Сава Зимин ответил Иванов Кирилл: Это ненадолго. Исправим.»
Меня будто ударило током. «Исправим».
Под этим тут же набежали ответы его же свиты:
«Алекс: Ого, серьёзно? Будет блондинкой?»
«Сава Зимин ответил Алекс: Уже в процессе. »
«Петров Ваня: Покажешь?»
«Сава Зимин ответил Петров Ваня: Конечно, покажу. »
Он выставил напоказ не только моё унижение, но и свои будущие планы по «исправлению».
Я сжала телефон так, что пальцы побелели. Это было даже не больно. Это было чувство, будто тебя публично раздели и выставили на аукцион, где уже известен победитель и итоговая цена.
На следующее утро я проснулась рано, хотя заснула, наверное, только в три ночи. Сегодня пятница, день отчёта у Грошева. Несмотря на вчерашнюю температуру, чувствовала себя слабо, но уже лучше — лекарства и хотя бы четыре часа сна помогли.
И тут же вернулось всё. Ролик. Я почти машинально зашла посмотреть.
Ужас. Полтора миллиона просмотров. Комментариев — десять тысяч. Я даже не стала в них заходить. Но самое чудовищное было в другом: тот самый «рэп» Савы кто-то «исправил». Под его убогий, кривой речитатив, на котором он сломался в середине строчки, подставили начищенный бит, сгладили огрехи, натянули на ритм. Получилась цепкая, наглая попса-издевка.
Бездарь, — холодно подумала я, глядя на экран. Абсолютно безграмотный. Ни слуха, ни чувства ритма. Ему петь не дано. Но это уже не имело значения. Они взяли его убогий высер и исправили. Отполировали. Сделали конвертируемым. Под эту «улучшенную» версию уже снимали свои ролики — в основном девчонки, которые за ночь покрасились в рыжий, чтобы «попасть в тренд». Штук пять таких я уже увидела. Они весело кривлялись, подпевая похабным строчкам.
Меня тошнило. Моё унижение не просто стало мемом — его «отретушировали», чтобы было удобнее потреблять. Я превратилась в чистый, обезличенный образ для насмешки, в звуковую дорожку для дуэтов.
Нужно было вставать. Идти к Грошеву. Делать вид, что я всё ещё просто староста, а не главная героиня отполированного до блеска позора.
Глава 9 Свята
Я заставила себя собраться. Съела тарелку каши, выпила чай с бутербродами, проглотила таблетки — делала всё на автомате. Нужны были силы. Хотя бы видимость сил.
Лику будить даже не пыталась. Она, уткнувшись лицом в подушку, пробормотала что-то невнятное:
— Я позже… к третьей паре подойду… Не парься…
Конечно, она заснула под самое утро. Я оставила для неё на столе готовый завтрак — ещё один бутерброд и пакетик чая — и вышла, стараясь не хлопать дверью.
Когда я подходила к институту, сердце колотилось от животного страха. Я боялась, что стала «звездой», что каждый будет узнавать меня, показывать пальцем, шептаться.
И каким же было моё облегчение, когда никто не обратил на меня внимания. Я буквально выдохнула. Сперва, заходя в главные двери, затаила дыхание, готовая к удару, а потом — выдох. Длинный, дрожащий выдох.
Студенты как студенты. Все шли по своим делам: кто сонный, кто весело болтает по телефону, кто лихорадочно повторяет конспекты. Каждый был в своём мире. Как же хорошо, — пронеслось в голове с дикой благодарностью. Ролик быстро вспыхнул и так же быстро забылся, как и тысячи других. Жизнь шла дальше. Наверное.
Единственное, что выбивалось из этой картины, — взгляд двух студенток, проходивших мимо. Они смотрели на меня не с любопытством, а с такой открытой злостью и нескрываемым презрением, что по спине побежали мурашки. Их взгляды были как плевки. Я потупилась и ускорила шаг, стараясь раствориться в толпе.
После первой пары я пошла к декану. Весь путь по коридору меня не отпускала одна мысль: знает ли он про ролик? Вдруг он скажет, что я компрометирую институт? Что староста должна быть безупречной, а не всеинститутским мемом?
Помещение было таким же ярким, как и его хозяин. Не холодно-официальным, а тёплым, даже немного эклектичным.
Сам Аркадий Петрович Грошев сегодня сиял, как попугай. На нём был безупречно сидящий костюм цвета тёмного шоколада, а вместо прошлого кислотно-зелёного галстука сегодня полыхал шёлковый платок в горох — лимонный на изумрудном фоне.
Он внимательно листал планшет, кивая.
— Ну что ж, Свята Евгеньевна, отличная работа. Молодец, — произнёс он, и его голос звучал бархатисто, будто он хвалил не студентку, а перспективного стажёра.
— Зимин Сава подпись не поставил. Простите. Уговаривать его было… невозможно.
— Зимин? — Декан снял свои эффектные очки и поднял брови, на его лице отразилось неподдельное, почти театральное удивление. — Свята Евгеньевна, я, честно говоря, удивлён, что вам вообще удалось проделать эту работу. И что все остальные поставили! Я думал, и половины не соберёте, учитывая… наш особый контингент. А вот с оформлением протоколов последнего заседания — там вы просто золото! Чисто, структурировано, без воды. И с отчётом по библиотечным фондам разобрались, хотя там, я знаю, был полный хаос. — Он посмотрел на меня, положив очки на стол, и в его взгляде читалось деловое одобрение.
— А подпись Зимина… — Грошев сделал воздушный, изящный жест рукой с маникюром, будто отмахиваясь от пылинки. — Да не так она и важна в его случае. Зимин — это Зимин. — Он снова поднял указательный палец вверх, и в этом жесте была не просто констатация, а почти ритуальное признание статуса. — Ему и без неё можно. Тем более на защите будет присутствовать его отец. А он, знаете ли, не просто наш спонсор. Он — крыша нового корпуса, в прямом и переносном смысле. Фактически, меценат.
Боже. Я тут из кожи вон лезла, нервничала, терпела унижения… А оказывается, эти подписи для таких, как он, — пустая формальность?
Они ведь прекрасно осведомлены. Знают, на что способен их «великий» студент Зимин. На сочинение деградирующих, похабных куплетов он талантлив.
И всё это покрывается деньгами и положением его отца.
Интересно, как он вообще будет диплом сдавать? Скорее всего, всё будет подстроено. Такой, мне кажется, даже выучить ничего не сможет. Не будет же он петь похабщину со сцены? Хотя… не удивлюсь. Такой и на такое способен.
И только когда я уже встала, чтобы уйти, декан меня окликнул.
— Свята Евгеньевна, — его голос стал тише, почти отеческим. — Вы не думайте… Если что, обращайтесь. В обиду не дадим. Но советую… всё, что связано с Зиминым, не принимать близко к сердцу.
Слова декана Грошева всё ещё гудели в ушах, когда я вышла из его кабинета. Значит он в курсе.
В кармане куртки тихо завибрировал телефон. Я машинально достала его, думая, что это Лика или сообщение из общежития. Но на потрескавшемся экране горел незнакомый номер. Неизвестный отправитель.
Сердце ёкнуло смутным предчувствием. Я открыла сообщение.
«Свята, ну сколько можно? Я пытаюсь до тебя достучаться. Писал, звонил — я в чёрном списке. Так не пойдёт. Летом ты приедешь, и мы наконец поговорим. Отнекиваться не получится. Кстати, был сегодня у твоих. Навестил Степу.»
Мир вокруг поплыл. Коридор, студенты, белые стены — всё превратилось в размытое пятно. В ушах зазвенело, а в груди сжалось.
Егор. Это мог быть только он. Тот самый парень, который когда-то казался тёплым. Тот же наглый, уверенный тон. «Был сегодня у твоих. Навестил Степу.»
Холод страха, острый и липкий, пополз по спине. Он перешёл все границы. Он знал, где мы живём, но приходить… приходить к Степе? Зачем? Чтобы напомнить о себе? Чтобы показать, что он может в любой момент войти в нашу жизнь, в наш хрупкий, больной мир? Или… чтобы что-то сделать?
Мысли метались. Степа беззащитен. Мама вечно на работе. Бабушка старая. А он… он тот, кто растоптал моё доверие. Что он мог сказать Степе? Что мог сделать?
«Я сюда приехала не для этого, — пронеслось в голове, резко и ясно. — Не для того, чтобы бегать с планшетом за мажорами. Я здесь, чтобы учиться. Чтобы найти деньги. Чтобы вытащить их от туда.»
Степа. Операция. Миллионы. Фонд «Новая жизнь» оказался пустышкой, но ведь должны быть другие — реальные, честные. Здесь, в Москве. Я должна их найти.
Скоро наконец закончится эта вся эпопея с защитой дипломов у старшекурсников — та самая, где я так вымоталась, помогая другим студентам с организацией: рассылкой, списками, оформлением протоколов для комиссии. И можно будет наконец сосредоточиться на главном. Нужно думать и изучать местные фонды. Обращаться везде, куда только можно.
Надо будет поговорить с деканом. Объяснить, что я не могу быть настолько занятой побочными поручениями. Может, стоит рассказать ему про фонды? Или даже... про брата? Чтобы он понял, почему для меня это так важно. Конечно стоит! Хотя страшно. Слишком личное.
С этими мыслями я вышла из корпуса и, пристроившись на холодной скамейке в сквере, стала набирать маму. Мы созваниваемся каждый день, несколько раз. Говорим по видео, я вижу брата и бабушку. Это мой якорь. Но сегодня в голосе у меня будет тревога. Мне нужно выяснить, зачем приходил Егор. И сказать маме, чтобы больше его не пускала. Никогда. Даже на порог.
_______________
Спасибо вам большое за заинтересованность в этой истории. сегодня была маленькая глава, но после нее начнется все самое интересное )
Глава 10 Свята
Я думала, защита дипломов — это скучно.
Тихие аудитории, бормочущие преподаватели, скрип стульев и запах старой бумаги.
Я ошиблась.
Здесь, в МИРЭКе, даже диплом защищают так, будто выходят на красную дорожку.
Главный зал сиял. Хрустальные люстры, отражались в полированном паркете. Кулисы из тяжёлого бархата. Сцена, оборудованная так, что хоть «Оскар» вручай.
Я стояла у левой кулисы с планшетом, пришитая к этому мероприятию должностью «помощник организатора» — девочка на побегушках.
— Осокина, проверь микрофон у четвёртого стола!
— Осокина, программы заказали? Там опять типография напутала с вёрсткой!
— Свята, милая, принеси воды членам комиссии, только не холодной, у Аркадия Львовича горло…
Я бегала. Носилась. Разруливала.
Происходящее на сцене не имело к науке никакого отношения.
Парень с фамилией, которая висела на корпусе экономического, вычитывал доклад с экрана телефона, запнулся на слове «инфляция» и победно улыбнулся в зал. Ему захлопали.
Девушка в платье, которое стоило наверное как моя годовая стипендия, полчаса рассказывала про «оптимизацию бизнес-процессов», ни разу не открыв рот — она просто шевелила губами под запись, пущенную через невидимый наушник.
Преподаватели кивали. Родители сияли.
Это был не экзамен. Это была ярмарка тщеславия.
Я поймала взгляд декана Грошева. Он стоял у противоположной кулисы, в пиджаке цвета фуксии и с бабочкой в горох, и выглядел так, будто задумал повеситься прямо на этом бархатном занавесе.
Увидел меня — едва заметно закатил глаза.
«Я знаю, — говорил этот взгляд. — Но кормить семью надо».
Я кивнула и понесла воду членам комиссии.
А потом в зале что-то изменилось.
Не звук. Не свет. Воздух. Я обернулась.
Они вошли почти одновременно. С разных сторон зала. Словно два полюса, которые никогда не сойдутся, но вечно притягивают взгляд.
Сава Зимин.
На нём был идеальный тёмно-синий костюм. Дорогая ткань, безупречная посадка, запонки, которые ловили свет и разбрасывали его мелкими зайчиками. Волосы уложены — та самая холодная платина, от которой у половины женского состава института подкашивались колени.
Но сквозь эту безупречность всё равно проступало — другое.
Татуировки. Они не прятались под тканью, они угадывались. Тёмные узоры на шее, на запястьях, уходящие под воротник. Костюм сидел идеально, но не мог скрыть того, что под ним — не мальчик с дипломом, а зверь, которого нарядили на выход.
Сава шёл к своему месту в первом ряду, и каждое его движение было ленивым, плавным, опасным. Он знал, что на него смотрят. Ему было плевать.
Демьян Чернов появился с другой стороны.
Чёрный костюм. Чёрная рубашка. Чёрный галстук, затянутый так туго, что, кажется, душил. Но Демьяну было всё равно. Он нёс свою темноту как броню.