Ни улыбки. Ни приветствия. Ни взгляда по сторонам.
Он сел в последний ряд, в тень колонны, и замер. Охрана — двое крупных мужчин у входа — синхронно сместилась ближе к его сектору.
Я перевела взгляд в другую сторону.
Там, в первом ряду, в кресле с высокой спинкой, сидел мужчина.
Он был красив. Не той молодой, дерзкой красотой, которой обладал Сава, — другой. Зрелой, отточенной, холодной. Светлые волосы, идеально уложенные, серебро на висках. Костюм сидел так, будто его пришивали прямо на тело. Лицо — ни одной лишней эмоции.
Назар Савельевич Зимин.
Теперь я поняла, в кого пошёл Сава.
Но контраст между ними был разрушающим.
Отец смотрел на сына так, словно тот явился на бал в мусорном баке. В его взгляде не было гордости. Только брезгливость. Холодная, брезгливая усталость человека, который давно разочаровался в своём наследнике и просто дожидается, когда тот перестанет позорить фамилию.
А Сава…
Сава сидел, откинувшись на спинку кресла, и ухмылялся.
Он чувствовал этот взгляд. Будто он знал, что отец его ненавидит. И ему было весело.
Я сглотнула комок в горле.
— Красивые, да? — шепнула Лика, подкравшись сзади. — Я сейчас умру. Один в чёрном, другой в синем, и все, мои будущие мужья.
— У тебя их будет восемь, — машинально ответила я, не отрывая взгляда от первого ряда.
— Ну, этих хотя бы в первый день разведу, — фыркнула Лика. — Слушай, а ты заметила охрану?
Я кивнула.
— У каждого своя. Стоят как две армии перед войной. Ещё немного, и начнут кидаться программами. Это отцы постарались, — Лика понизила голос. — Говорят, Назар Зимин лично приставил людей к сыну. Чтобы Демон не подошёл ближе чем на десять метров. А Чернов-старший в ответ своих прислал. Такой… паритет.
— Паритет, — повторила я.
Смешно. Я снова посмотрела на Саву. Он сидел, расслабленный, почти развалившись в кресле. Закинул ногу на ногу, поправил манжету. Красивый. Наглый.
— Свята! — зашипела гарнитура голосом помощницы Грошева. — Ты где? У Чернова через два выхода, проверь, что презентация загрузилась, у него всё чёрное, мы ничего не видим!
Я выдохнула, встряхнулась и побежала.
Хорошо. Работа. Работа спасает.
Объявили Чернова.
Я замерла у монитора, делая вид, что проверяю звук. На самом деле — просто смотрела.
Он поднимался на сцену, и это было странное зрелище.
Демьян Чернов, который в коридорах занимал столько пространства, что воздух кончался, — здесь, на огромной сцене, вдруг показался неуместным. Слишком большой. Слишком тяжёлый.
Он шёл, и каждый шаг отдавался глухим стуком в паркете. Костюм сидел идеально — чёрный, строгий, без единой складки. Но чувствовалось: эта одежда ему не своя. Он в ней как медведь, которого засунули в смокинг и вывели в свет.
Демьян встал за трибуну.
И трибуна стала маленькой.
Его пальцы легли на края — и пластик жалобно скрипнул. Он отодвинул микрофон чуть дальше, потому что иначе пришлось бы наклоняться, а Демьян Чернов, видимо, не наклонялся ни перед кем.
— Э-э…
Тишина в зале стала густой.
Этот звук. Это короткое, сбитое «э-э». Его произнёс человек, который в драке способен проломить стену, — и вдруг запнулся о микрофон.
Демьян переступил с ноги на ногу.
В его руках не было планшета. Ни телефона, ни умных часов, ни наушника в ухе, куда опытные мажоры шептали ответы. Ничего.
Только скомканные листочки. Бумага, мятая, явно много раз перечитанная, сложенная вчетверо, не помещалась в ладони и торчала неровным краем.
Он развернул их. Помял край большим пальцем. Выдохнул.
И начал.
— Тема моей выпускной квалификационной работы… — голос чуть ниже, чем обычно, но всё тот же, густой, обволакивающий, с хрипотцой. — …«Оптимизация логистических потоков в условиях нестабильности внешней среды».
Я моргнула.
Что?
Нет, серьёзно. От парня с татуировками и с такой репутацией, я ожидала чего угодно. Голливудских проектов. IT-стартапа. Бизнеса на грани фола.
А он читал про грузоперевозки.
Демьян говорил. Сначала запинаясь, проглатывая окончания, то и дело поправляя листочки, которые норовили свернуться обратно в трубочку. Он не смотрел в зал. Смотрел в бумагу. Иногда — в точку над головами зрителей, куда-то в люстру.
Но смысл… смысл был.
Я вслушалась.
Он не просто пересказывал учебник. Он предлагал схему. Цифры. Расчёты. Риски. Он знал, о чём говорит, — не потому что выучил, а потому что понимал.
Это было… неидеально.
Речь сбивалась. Паузы затягивались. Он дважды поправил галстук, словно тот душил его физически, и один раз так сжал трибуну, что мне показалось — сейчас хрустнет дерево.
Но это было честно.
Никакой записи. Никакой актёрской игры. Никакой фальши.
Просто огромный, неловкий, страшно сильный парень, который боится сцены — но выходит и делает, потому что надо.
Я смотрела на его пальцы, сминающие край листка, и вдруг поймала себя на мысли:
Ему никто не помогал.
Ни репетиторов, ни спичрайтеров, ни отцовской свиты, которая нашёптывает ответы. Он сам. Всё сам.
— …таким образом, предлагаемая модель позволяет сократить издержки на четырнадцать процентов, — Демьян поднял глаза от бумаги. — Это… я посчитал. На реальных данных.
Он замолчал.
В зале повисла тишина, та, когда люди думают.
Кто-то из комиссии кашлянул. Профессор с седой бородой снял очки, протёр их и снова надел, глядя на сцену уже по-другому.
— Вопросы будут? — спросил Демьян.
Голос чуть сел. Он откашлялся в кулак.
Я смотрела на него и чувствовала странное, неуместное, злое уважение.
Он не пытался быть тем, кем не был. Не надевал маску успешного мажора. Вышел таким, какой есть: неловкий, огромный, страшно талантливый в том, что ему действительно интересно.
— Спасибо, — сказал Демьян в микрофон.
И, скомкав листочки в кулаке, сошёл со сцены.
Объявили Зимина.
Я не хотела смотреть. Правда. Мне было достаточно Демьяна, его мятого листочка и того странного, горького уважения, которое застряло где-то под рёбрами.
Назар Савельевич Зимин, который до этого сидел как мраморное изваяние, напрягся. Чуть заметно. Руки, до этого спокойно лежавшие на подлокотниках, медленно переплелись на груди.
Он смотрел на сцену так, будто ждал: сейчас его сын опозорит фамилию. Снова. Как всегда.
А Сава… Сава вышел. И я перестала дышать.
Не потому что он был красив — хотя да, чёрт возьми, в этом тёмно-синем костюме, при идеальном свете, с этой холодной платиной волос он выглядел как падший ангел, которого зачем-то нарядили на бал.
А потому что он был собран.
Ни тени той наглой, развязной ухмылки, которую я ненавидела. Ни намёка на ленивую, расслабленную позу. Ни кокетства, ни игры на публику.
Он подошёл к трибуне и взялся за неё обеими руками. Сильно. Жёстко.
И посмотрел прямо на отца.
Это был не взгляд сына, ищущего одобрения.
Это был взгляд человека, который говорит: «Смотри. И запоминай. Потому что второй раз такой возможности у тебя не будет».
— Тема моей выпускной квалификационной работы, — начал Сава.
И у меня челюсть отвалилась. Голос. Это был не тот Сава, который ржал в столовой и читал грязные рифмы про «ред флаг».
Это был голос диктора. Глубокий, чистый, идеально поставленный. Ни хрипа, ни запинки, ни этого вечного «э-э», которым грешили даже отличники.
Он говорил без бумажек. Без планшета. Без наушника. Без суфлёра.
Он просто… знал.
— …разработка адаптивной модели кредитования социально значимых проектов малого бизнеса в регионах с низкой инвестиционной привлекательностью.
Я моргнула.
Что.
Он говорил о деньгах. О банках. О людях, которые хотят открыть своё дело, но не могут, потому что живут не в Москве и не в Питере, а в какой-нибудь дыре, где банки дают кредиты только под залог квартиры, которой нет.
Он говорил о реальных проблемах.
— Существующая система оценивает заёмщика по формальным признакам: наличие залога, поручителей, кредитной истории. Но в регионах с низкой плотностью населения эти критерии отсекают до шестидесяти процентов потенциально успешных предпринимателей, — Сава сделал паузу. — Я предлагаю модель, где ключевым критерием становится экономический потенциал бизнес-идеи, а не наличие у заявителя московской прописки или трёхкомнатной квартиры в наследство.
Я смотрела на него и не узнавала.
Этот человек передо мной разбирался в том, о чём говорил. Он не заучил текст — он его прожил. Цифры ложились в расчёты, расчёты — в выводы, выводы — в готовую, работающую схему.
Он говорил двадцать минут. Без остановки. Без запинки.
К концу его голос начал заметно садиться — он слишком много говорил, слишком быстро, слишком плотно, словно боялся, что его прервут, не дадут договорить, заткну́т.
Но он договорил.
— …таким образом, предложенная модель позволяет увеличить количество одобренных заявок на двадцать три процента без увеличения рисков невозврата. — Он поднял глаза от трибуны. Впервые за всё время посмотрел не на отца, а в зал. — Это не теория. Я считал на реальных данных по трём областям Центрального федерального округа. Работает.
Тишина.
А потом — шквал.
Профессор с седой бородой, который ещё пять минут назад смотрел на Демьяна с новым интересом, сейчас откинулся на спинку кресла и медленно, очень медленно, зааплодировал первым.
К нему присоединились другие члены комиссии. Потом — преподаватели. Потом — студенты. Зал взорвался. Я не верила своим глазам.
Сава Зимин, который для меня был воплощением всего пустого, показного, фальшивого, — он сделал это. Он вышел и доказал, что он не просто кошелёк на ножках. Что в этой светловолосой голове есть не только рифмы про «рыжий — цвет для спермы», но и мозг. Живой, острый, работающий.
Я смотрела на Назара Савельевича.
Он не аплодировал. Руки по-прежнему скрещены на груди. Лицо — каменная маска.
Сава тоже смотрел на отца.
Долго. Тяжело. А потом…
— Спасибо, — сказал он в микрофон.
Лика ткнула меня локтем в бок.
— У тебя челюсть на полу, — шепнула она. — Закрой рот.
Я захлопнула рот.
— …ничего не понимаю, — выдохнула я.
— А что тут понимать? — Лика пожала плечами. — Просто у королей бывают дни, когда они снимают короны. И становятся людьми.
А потом Сава наклонился к микрофону.
И всё сломал.
— Это была моя мама, — сказал он.
Пауза.
Он говорил это в микрофон. Спокойно. Даже весело.
— Она учила меня считать деньги, когда я ещё в школу не пошёл. Не потому что хотела вырастить банкира. А потому что сама выросла в семье, где копейку считали два раза. И всё равно не досчитывались.
В зале стало тихо.
— Моя модель, — продолжил Сава, — не сделает никого миллиардером. Но она, блядь, поможет какому-нибудь мужику из Твери открыть пекарню и не брать кредит под тридцать процентов у местного бандита. И его дети, может быть, будут ходить к платным врачам. А не ждать в очереди.
Он улыбнулся.
Широко, открыто, совершенно безумно.
— Поэтому спасибо за внимание. Идите нахуй.
Он сказал это так ласково, будто пожелал всем доброго утра.
Профессор с седой бородой закрыл рот. Председатель комиссии схватился за сердце. Кто-то из преподавательниц всхлипнул то ли от смеха, то ли от ужаса.
А Сава… Сава вдруг изменился.
Это произошло за секунду. Плечи, которые держали идеально прямую линию, вдруг обмякли. Спина, которая час назад была струной, — ссутулилась. Он отступил от трибуны на шаг, сунул руки в карманы брюк и скривился.
— Ладно, бывайте, — бросил он уже другим голосом.
Тем самым. Гнусавым, нарочито-раздолбайским, с интонациями местного алкаша у ларька.
— Чего вылупились? Диплом я защитил, валите нахуй, у меня ещё вечеринка.
Он махнул рукой — расслабленно, лениво, пошло — и, насвистывая какую-то дурацкую мелодию, пошёл со сцены. Костюм сидел идеально. Причёска — ни волоска не выбилось.
Назар Савельевич Зимин медленно поднялся с кресла.
Он посмотрел на сцену, где уже никого не было, потом куда-то в сторону выхода.
И вышел, не сказав ни слова.
…
Глава 11 Свята
Фуршетный зал сиял.
Я ненавидела это слово, но другого не подобрать. Хрусталь, позолота, белоснежные скатерти. Шампанское пузырилось в тонких бокалах, сырная нарезка лежала идеальными полумесяцами, и всё это пахло деньгами.
А я стояла у края этого великолепия и чувствовала себя мухой, случайно залетевшей в витрину «Эрмитажа».
Юбка душила. Чёрный карандаш, чуть ниже колена, сзади небольшой разрез — чтобы можно было ходить. Но кого я обманываю? Я всё равно семенила.
Блузка узкая. Белая, шёлковая, с воротником-стойкой. Ткань натягивалась на груди так, что казалось — ещё немного, и пуговицы разлетятся по паркету.
Колготки. Чёрные, сорок ден. Хотя бы не телесные.
Туфли. Замша, маленький устойчивый каблук, пять сантиметров. Смешные. Для этого зала нужны шпильки и готовность умереть на них красиво.
Волосы. Проклятый хвост. Я собирала его туго, до боли в висках, до натянутой кожи у корней. Затягивала резинку в три оборота — только так этот тяжёлый, густой жгут держался.
Но он всё равно жил своей жизнью.
Рыжие пряди выбивались, падали на лицо, торчали смешными завитками у ушей. А сам хвост — толстый, плотный, как канат — при каждом шаге бил по пояснице.
Макияжа не было. Ни грамма. Только блеск для губ. Прозрачный, аптечный, за сто двадцать рублей.
Но губы всё равно выглядели так, будто я их сделала. Пухлые, чёрт бы их побрал. Я родилась с ними.
Глаза. Я снова прошла мимо зеркала. И снова отвернулась.
Потому что в этом зеркале всегда отражалось одно и то же: слишком. Слишком яркая. Слишком заметная.
— Осокина, ты как? — Лика подплыла с бокалом апельсинового сока. — Расслабься. На тебя всё равно никто не смотрит.
Я выдохнула. Слава богу.
Фуршет жил своей жизнью.
В центре зала, у высокой стойки с шампанским, стоял Назар Савельевич Зимин. Идеальный костюм. Идеальное выражение лица — никакого.
Рядом с ним, чуть поодаль, переминался с ноги на ногу Сава. Маска уже вернулась на место. Плечи расслаблены, в руке — бокал, который он даже не подносил к губам. Назар Савельевич не смотрел на сына. Сава не смотрел на отца.
В другом углу зала — Демьян Чернов. Разговаривал с пожилым профессором. Слушал, наклонив голову. Не пил. Не улыбался. Их охрана стояла по углам. А между ними — десятки гостей, профессоров, студентов, родителей.
Я прошла мимо Савы в первый раз. Он даже не повернул головы. Я прошла мимо него во второй раз. Ничего. Он даже не моргнул.
Слава богу. Слава богу. Слава богу.
Меня накрыло волной такого облегчения, что на секунду закружилась голова.
Он забыл. Или ему плевать. Или нашлась новая блондинка. Какая разница? Главное — не смотрит.
Я взяла стакан воды, сделала глоток и чуть не рассмеялась от счастья.
Грошев взял микрофон.
Аркадий Львович стоял у центральной стойки. Он не торопился. Поправил очки. Откашлялся. Обвёл взглядом зал — и вдруг улыбнулся.
Не той дежурной, официальной улыбкой, которой встречают спонсоров. А другой. Тёплой. Почти домашней.
— Я знаю, — начал он, и его голос разнёсся под высокими сводами, — что вы все сейчас думаете: «Грошев опять будет говорить речь, Грошев опять будет благодарить спонсоров, Грошев опять скажет, какой МИРЭК замечательный вуз».
Он сделал паузу.
— Так вот. Я не буду благодарить спонсоров. Они и так знают, что я их обожаю. И МИРЭК я хвалить тоже не буду — вы все и так знаете, что это лучший институт страны, иначе бы вы сюда своих детей не привели.
В зале раздались смешки. Я замерла у колонны.
— Я хочу сказать о другом, — Грошев снял очки, протёр их краем платка и снова водрузил на нос. — О тех, кого вы сегодня не видели. Они не читали докладов. Не пожимали руки спонсорам. Они просто делали свою работу.
Пауза.
— Ночью. Без денег. Без благодарностей.
Он поправил очки.
— Таких людей сегодня девять. Я попрошу их выйти.
Я перестала дышать.
— Я попрошу выйти… — Грошев достал из кармана помятый листок и близоруко прищурился. — Чернышова Дарья, первый курс, социология.
Из толпы гостей, стоявших у дальнего стола, вынырнула худенькая девушка в очках. Она была в простом сером платье, без украшений, и выглядела так, будто её сейчас хватит удар.
— Не бойся, не бойся, — Грошев поманил её рукой. — Иди сюда. Ты три недели оформляла стенды для конференции. Я знаю. Я видел.
Дарья вышла в центр зала, прижимая руки к груди, и встала рядом с деканом, как приговорённая.
— Савельев Андрей, третий курс, инженерия.
Парень в свитере, слишком простом для этого зала, отделился от компании студентов и, краснея, пошёл к сцене.
— Скворцова Елена, второй курс, международные отношения.
— Громов Илья, четвёртый курс, бизнес-информатика.
— Власова Анна, первый курс, экономика.
— Новиков Кирилл, второй курс, логистика.
— Морозова Татьяна, третий курс, прикладная математика.
— Дмитриев Павел, четвёртый курс, финансы и кредит.
Они выходили один за другим. Обычные. Не в брендовых костюмах. Не при параде. Кто-то в водолазке, кто-то в простой белой рубашке.
Их было восемь.
А потом Грошев замолчал и посмотрел прямо на меня.
— И… — он сделал паузу. Такую длинную, что я услышала, как в груди оборвалось — Осокина Свята, первый курс, экономический анализ.
Что.
Я не двинулась с места.
Ноги приросли к паркету. В голове билась только одна мысль, глупая, паническая, детская:
Нет. Нет-нет-нет. Только не здесь. Только не при всех. Я не выйду. Я не могу. Я не…
— Свята, — Грошев посмотрел на меня поверх очков. В его глазах плясали чёртики. — Ты чего спряталась? Выходи, не стесняйся.
Я почувствовала, как пол уходит из-под ног.
А потом в спину упёрлось что-то твёрдое и настойчивое.
— Иди, — прошипела Лика. — Быстро.
— Я не могу…
— Ты можешь. Ты всё можешь. Иди, пока я тебя не пнула.
Она пнула. Я вылетела из-за колонны.
Я не поднимала глаза.
Чёрные мысы. Паркет. Стыки между плитками.
Я встала рядом с остальными.
Тогда я подняла взгляд.
В зале были сотни людей. Я видела только Саву. Три метра. Бокал, застывший у губ. Глаза — тёмные, тяжёлые. Он смотрел на меня.
Я отвернулась.
Быстро. Резко. Слишком заметно.
— Вот, — Грошев положил руку мне на плечо, — Свята Осокина. Поступила к нам по программе «Вертикальный перевод». Знаете, что это такое?
В зале молчали.
— Это когда у тебя нет денег. Нет связей. Нет папы, который оплатит контракт. Но есть голова. И ты пишешь тест так, что члены приёмной комиссии трут глаза и проверяют систему на ошибку.
Грошев улыбнулся.
— Система не ошиблась.
По залу прокатился шёпот.
Я смотрела в пол и молилась, чтобы он замолчал. У меня защипало в носу. Только не плакать. Только не здесь. Только не при них.
— Ну всё, хватит лирики, — Грошев хлопнул в ладоши, и напряжение лопнуло, как мыльный пузырь. — Давайте к делу. У спонсоров сегодня щедрое настроение.
Он махнул рукой, и из-за кулис выплыли две девушки-администраторши с не большими пакетами.
Сине-голубые. Матовая бумага, плотная, дорогая.
— Это вам, — Грошев взял один пакет и вручил его Даше, первой вышедшей девушке. — За то, что вы не спали ночами, пока ваши однокурсники пили пиво в барах.
Даша заглянула внутрь.
И ахнула.
Мне тоже вручили такой же пакет.
Рядом кто-то из ребят уже вытащил коробку — белая, с логотипом. У всех одинаковые.
Я приоткрыла свой пакет. Такой же. Новенький iPhone.
Не последняя модель. Но прошлогодняя. Которая всё ещё стоит как целое состояние.
Я сглотнула. Девчонки пищали. Парни пытались сохранять серьёзные лица.
А потом я подняла глаза.
Первым был Сава. Он смотрел на меня так, будто увидел впервые.
Брови сошлись к переносице. Глаза — тёмные, расширенные — метались по моему лицу. Волосы. Губы. Глаза. Снова волосы. Вниз. Вверх. Вниз. Вверх. Он не мог остановиться. А потом он опрокинул бокал. Резким движением, будто кто-то дёрнул за локоть. Шампанское плеснуло через край, облило пальцы, запястье, манжету.
Ему было плевать.
Я отвела глаза. И наткнулась на Демьяна. Он стоял в десяти метрах. Он смотрел на меня. Этот взгляд был другим. Не бешеным, не голодным. Тяжёлым.
Они смотрели на меня одновременно. Два взгляда. Два полюса. «Во мне».
Жар ударил в лицо. Резко, как пощёчина. Кровь прилила к щекам так быстро, что закружилась голова. Горело. Не стыдно. Не страшно. Физически. Скулы. Кончики ушей. Шея. Ключицы. Но сильнее всего горели «волосы».
Словно каждый рыжий волос на моей голове вспыхнул одновременно. Словно мой хвост — этот проклятый, яркий, кричащая копна волос — вдруг зажегся настоящим, живым пламенем.
Я стояла посреди зала, с пакетом в руке, и горела заживо под взглядами двух опасных парней.
Грошев наконец отпустил. Махнул рукой — всё, работа закончена. Я побежала. Подсобка нашлась в конце коридора. Небольшая, тесная, с тусклым жёлтым светом.
Здесь пахло остывшей едой. Бутылки с водой громоздились у стены. Никого. Я закрыла дверь. Прислонилась спиной к стене. Выдохнула.
Жарко. Боже, как жарко. Рванула воротник блузки — бесполезно. Юбка душила. Колготки горели. Я подошла к окну. Дёрнула ручку — в комнату ворвался февраль.
Холодный. Острый. Живой.
Я прильнула к щели лицом и замахала на себя руками. Сильно. Часто. Почти в панике.
Рыжий хвост хлестал по пояснице, как тяжёлая плеть.
Больно. Жарко. Душно. Я закрыла глаза. И вдруг поняла, что в комнате стало «слишком тихо».
Я увидела его в отражении окна.
Тёмный силуэт. Широкие плечи, которые не помещались в дверной проём. Руки в карманах брюк.
Демьян Чернов. Он не двигался. Стоял в двух метрах от меня и просто смотрел.
Я не слышала, как открылась дверь. Не слышала шагов. Он вошёл бесшумно.
— Ой… — Звук вырвался сам. Тонкий, сдавленный, испуганный.
Я резко обернулась. Поясница встретилась с подоконником. Боль прострелила копчик, но я даже не поморщилась. Потому что всё тело парализовало его взглядом.
Он смотрел на меня. Молчал. Потом его рука потянулась к двери. «Щелчок.»
Звук защёлки — как выстрел в пустой комнате. Шум зала исчез. Будто отрезало. Не запер. просто прикрыл плотно. Но тишина стала другой.
Он сделал шаг. Медленный. Тяжёлый. Неотвратимый. Я вцепилась пальцами в подоконник.
__________________
Девочки еще немного терпения, скоро начнется все самое интересное , завтра будет большая серия, от Святы и от Парней )))
Глава 12 Термодинамика
Примечание автора
Первая часть диалога в этой главе основан на реальных событиях.
Имена, названия и некоторые детали изменены. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, случайны.
__________________________
Свята
Я прижала ладонь к груди. Сердце колотилось как бешеное.
— Ты что-то хотел?
Слова вырвались раньше, чем я успела подумать. Демьян стоял. Просто — стоял. Заполнял собой весь проём. Руки в карманах брюк, плечи расслаблены, но в глазах — то самое, тяжёлое, от чего внутри всё сжималось.
— Что-то… нужно? — повторила я тише.
Он молчал. Секунду. Две. Три.
Потом его взгляд скользнул по бутылкам у стены, по приоткрытому окну за моей спиной, по мне — и снова вернулся к окну.
— Холодно? — спросил он.
Я моргнула.
— Что?
— Холодно?
— …нет. Жарко.
Пауза.
— Мне холодно.
Я смотрела на него и не понимала, к чему он клонит.
— Я сплю в толстовке зимой, — добавил он.
— …что?
— Сплю в толстовке. В минус.
— Ты? — вырвалось у меня. — Который… ну…
Я повела рукой в воздухе, пытаясь изобразить «сто килограммов и татуировки».
Он понял. Кивнул.
— Почему?
— Термодинамика.
Я замерла.
— …что?
— Мышцы греют хуже, чем жир. Термодинамика.
Он сказал это абсолютно серьёзно. Ни тени улыбки. Ни намёка на то, что шутит.
— Ты сейчас серьёзно? — выдохнула я.
И тут я «рассмеялась».
Не громко. Коротко. Всхлип, который вырвался сам, без спроса. Прижала ладонь ко рту, но было поздно — звук уже разлетелся по маленькой комнате.
«Господи. Я смеюсь. С ним. Здесь.»
Я не смеялась вообще. Редко улыбалась. А тут — стою, смотрю на самого страшного человека в этом институте, и смеюсь от того, что он сказал про термодинамику.
— Прости, — выдохнула я, пряча улыбку. — Я не… я не ожидала.