Лика округлила глаза.
— Серьёзно? В наше-то время? Это ж раритет полный!
— В том-то и дело, — Катя глотнула чаю. — Для таких, как Сава и Демон, которые только ломать и умеют, это не женитьба. Это вызов. Не просто купить красивую тёлку с приданым, а чтобы она сама шею склонила. Чтобы её покорность была не куплена, а добровольной. Это им как высший трофей.
Она задумалась на секунду.
— И ещё, слышала, они на неё подсели потому, что она, первая, кому реально похуй на них. Не бегает за ними, не интересны ей они.
Я глянула на этот шумный, сияющий центр столовой, где восседал Сава. К нему надо было подойти.
Катя посмотрела на часы и встала.
— Ладно, я пошла. Пара через десять минут. Ты как?
— Иди, — кивнула я, не отрывая взгляда от стола в центре. — Я подожду, пока он освободится. Подойду, поставит подпись и тоже уйду.
Лика тоже посмотрела в сторону Савы и горько, почти болезненно вздохнула. В её вздохе было столько невысказанного восхищения и тоски, что стало неловко.
— Ну, удачи, — пробормотала она, поднялась с места, и тоже направилась к выходу.
Толпа вокруг Савы стала рассасываться. Кто-то смотрел на телефоны, кто-то зевал, кто-то собирал сумки. Его девушка, та самая блондинка, пересела с его колен на соседний стул и теперь что-то оживлённо обсуждала с подругой. Рядом с ним остались два парня и ещё одна девушка.
Сейчас они встанут и уйдут все вместе. И он уже не останется один. Я проморгаю момент. Мне придётся искать его завтра, а завтра у меня отчёт перед Грошевым.
Сделала глубокий вдох, встала и пошла. В горле пересохло.
Я подошла, зажимая планшет так близко к груди, что чувствовала, как его уголок давит на рёбра. Сердце не просто колотилось — оно билось где-то в висках, оглушая меня.
Поправила тяжёлую сумку на плече — глупый, нервный жест. Они что-то обсуждали, смеялись. И вдруг — тишина.
Не я её создала. Её создал он. Сава. Он резко, на полуслове, оборвал фразу, которую говорил парню рядом. И повернулся.
Он просто повернул голову. И его взгляд, холодный и медленный, как сканер, пополз по мне снизу вверх. От моих потрёпанных ботинок, по безразмерным штанам, к бесформенной кофте, к моему лицу. Я тоже смотрела только на него. Остальные просто исчезли, растворились в фоновом шуме.
Я с лёгким, чисто формальным кивком сказала:
— Привет.
Никакой улыбки. Никаких лишних эмоций. Сухо. Потом быстренько, почти резко, оторвала планшет от груди, поднесла его вместе со стилусом.
— Нужно поставить подпись. Декан просил. Все старшекурсники перед защитой диплома должны. Твоя осталась последней.
Я протянула ему планшет. Моя рука была идеально прямая, насколько это возможно, когда внутри всё дрожит.
И... ничего.
Он не взял. Не поднял руку. Не потянулся. Зимин просто сидел и смотрел. Смотрел на меня поверх планшета. Я упорно уставилась на экран, на стилус, на что угодно, только бы не встречаться с его глазами. Но периферией зрения я видела его лицо. Безучастное. Оценивающее.
Я почувствовала, как краска стыда начинает подниматься к щекам. Моя рука с планшетом начала неловко замирать в воздухе. Я сделала крошечное, нетерпеливое движение — «возьми, ну же» — всем телом, даже не осознавая этого.
Тишина вокруг нас стала густой, тягучей. Его девушка перестала болтать с подругой и теперь наблюдала за сценой с каким-то скучающим любопытством. Его друзья замерли.
А он всё не брал.
Пауза длилась пару секунд. Казалось, застыл не только он, но и весь воздух в столовой.
И вдруг он вздохнул. Но не обычный вздох. Это был наигранный, театральный выдох — громкий, с лёгким стоном. Он откинул голову назад, прикрыл веки, сжав переносицу пальцами, оттопырив мизинец с такой нелепой, преувеличенной грацией, будто играл в плохой театральной постановке.
И начал смеяться. Не открыто, а зажатым, давящим смешком, будто его только что довели до предела какой-то вселенской глупостью. Как будто он ждал именно этого момента, этой последней капли.
Я заморгала, сбитая с толку. Мой взгляд на секунду оторвался от него и метнулся к его друзьям. Они не смеялись. Они смотрели на меня. Все. Как акулы, почуявшие кровь. Его реакция была сигналом. Пока я подходила к другим — они, может, и косились, но ставили подпись и забывали. Здесь же, из-за этого дешёвого спектакля их «короля», я мгновенно превратилась в главную помеху, в объект всеобщего внимания. В виновницу того, что его величество потревожили.
Во мне поднялась волна недоумения и досады. Какой же он... дебил? Это что за цирк?
Не выдержала и спросила, не скрывая раздражения в голосе:
— Не поняла?
__________________
Завтра продолжим
Глава 7 Свята
Погружение в главу на 100%! 🎧
Чтобы прочувствовать всю гамму эмоций, поставьте один из этих треков:
Indila - Love Story (Afro Soul Cover)
Adele &Indila | Afro Soul Mashup ( Mansur )
____________________________
— Бесит, — наконец проговорил Сава, когда успокоился и его усмешка погасла, растворившись в холодной, неподвижности лица.
Он вернул себе лицо — то самое, с которого слезла маска развлекающегося барчука, осталась лишь скучающая, но живая опасность.
Зимин уперся локтями в стол и пода́лся вперёд. Даже в таком положении, когда я смотрю на него сверху вниз, он похож на дракона, свернувшегося перед прыжком.
— А я тебя запомнил. Ты ещё не поняла, да, рыжая?
Его голос был тихим, почти интимным. Я невольно перевела взгляд на его свиту. И почувствовала, как по спине, пополз ледяной, липкий холод. Они замерли. Уголки их губ задёргались, вытягиваясь в хищные, голодные, презрительные улыбки.
И тут он щёлкнул пальцами у меня прямо перед лицом. Резкий, сухой звук, заставивший вздрогнуть. И неожиданно, нараспев, с театральной гадливостью, произнёс:
— Хитрая рыжая, играла в игру…
— Подпись. Поставь, пожалуйста. - Резко оборвала его.
Больше я не желала ничего говорить. Слова казались теперь нелепыми и беспомощными. Всё, что было внутри — сжалось в тугой, раскалённый клубок злости.
Этот идиот не взял планшет. Вместо этого он прислонил свой указательный палец к губам — изящный, театральный жест, полный преувеличенной задумчивости. Молчание. И оно сработало. Вся столовая замерла в ожидании продолжения спектакля. Его палец у губ был не просьбой, а приказом: «Замолчи и слушай, как я буду тебя развлекать».
И он продолжил, нараспев, смакуя каждую рифму:
— Рыжая затеяла лисью игру —Подползти к королю, слизать позолоту.
На последнем слове, на этом грязном, влажном «слизать», его рука опустилась. Не случайно. Демонстративно, пошло и отвратительно, он схватился за ширинку своих обтягивающих синих джинс, поправляя её — а точнее, не поправляя, а нарочито обхватывая ладонью и пальцами ту самую явную, напряжённую выпуклость, которая у него там выделялась под тканью. Жест был настолько откровенным, настолько унизительно-сексуализированным, что у меня перехватило дыхание. А лицо вспыхнуло огнём — не стыда, а чистой, ярости. Жар разлился по щекам, шее, залил уши, и в этом пылающем лице мои глаза, наверное, казались двумя кусками льда.
И все вокруг — ржали. Громко, животно, от души. Его свита, соседние столики, вся эта сборище. Сам Сава, откинувшись на спинку стула, хохотал, довольный эффектом. Потом он обернулся к своим, размашисто жестикулируя, играя на публику:
— Охуеть, слышали? Это как-то само из меня выходит, ахах-ха-ха! — похвастался он, и в его голосе звенела неподдельная, нарциссическая радость. Он хвастался своей тупейшей «импровизацией» этим придуркам, таким же, как он, которые тут же подхватили, захлёбываясь от восторга: «Круто!», «Снег, ты гений!», «В натуре!».
Мерзость. Густая, липкая, как смола. Она висела в воздухе. И он был её источником. Этот красивый, отполированный ублюдок. В этот момент я поняла, что он даже хуже, чем я думала. Хуже, потому что его жестокость была артистичной. Он наслаждался.
Я делаю шаг назад. В горле стоит колючий ком — из страха, унижения и дикой, невысказанной злости. Сглотнуть его невозможно. Он царапает изнутри, требуя выхода. «Умри или говори.»
И я выбираю говорить. Тихо и спокойно.
— Зимин. Даже в самом дешёвом ночном клубе, после десятой рюмки, такой жест считают признаком отбитого интеллекта. А в университетской столовой это… — я на секунду подбираю слово, — диагноз. Социальный аутизм, осложнённый манией величия. Тебе не подпись нужна, а санитар с уколом. Или, как минимум, нянечка, чтобы объяснила, где тут туалет для таких демонстраций.
Смех оборвался. Его друзья смотрят то на меня, то на Саву. На его красивом, всегда насмешливом лице — ни капли гнева. Только чистое, необработанное удивление.
— Че она сейчас сказала? — пробубнил один из парней рядом, тупо моргая. Будто и вправду не понял ни единого слова.
— Ого... — тихо свистит Зимин. — Вот это её реально вынесло, да? — Он обводит взглядом притихших друзей. — Прям принципиально. До слёз обиделась, что я с ней поиграть не захотел... Молодец, артистично! Почти поверил, что ты не из-за моего члена здесь! Почти! — Он передразнивает мой тон, делая его тонким и плаксивым, и снова хмыкает. — Ладно, побегает ещё. Такие всегда возвращаются.
И тут его тон меняется. Максимально. Обрывается. Все напускное веселье сползает с его лица, как маска. Остаётся голое, чистое раздражение и тихая, ледяная агрессия, смешанная с таким презрением, что по спине пробегает мурашки.
— Только уже ползком, — добавляет он другим голосом. Тёмным. Ниже. От этого нового тембра, который так резко прорезал воздух, становится физически страшно. Не по себе. Холодок страха, который я думала, что победила, возвращается и сжимает горло.
Я дура. Полная и абсолютная дура. Что я делаю? С кем я говорю? Я что, совсем забыла, с каким психом-садистом сейчас спорю? С тем ублюдком, который чуть не выколол глаз Чернову? На мгновение я, как глупая, наивная лунатичка, представила себе Чернова. Вот он бы сейчас… Он бы точно за меня заступился. Встал бы между мной и этим монстром своим здоровенным телом и той тихой, смертельной угрозой, которую он излучает. Да, он грубый и опасный. Но его опасность… она какая-то честная. Примитивная. А не вот эта, вывернутая наизнанку, артистичная жестокость Зимина.
«Мечтать не вредно, Свят.» Чернова здесь нет. Никого нет. Только я. И он. И его сворка, которая уже не смеётся, а замерла.
Я не повышаю голос. Не стараюсь казаться дерзкой или крутой. Я просто смотрю на него и говорю тем же тихим, ровным тоном, каким говорила с самого начала.
— Знаешь что, — говорю, почти с сожалением, понимая, что пора заканчивать, — Удачи тебе объяснять декану, почему ты единственный, кто её не поставил. Из «принципа». Или из-за того, что твои руки были заняты другим.
Я разворачиваюсь и ухожу. Не с вызовом. Не с гордо поднятой головой. Просто ухожу, потому что разговор окончен.
Сделала два шага. И тут мне в спину, громко и нарочито, ударили его слова. Он не просто кричал. Он читал. Читал своим гнусавым, похабным речитативом, пытаясь изобразить что-то вроде репа, но получались лишь убогие, деградирующие рифмы:
— Эй, Рыжая, стоп! Дай закончу!
Мой ты ред флаг! Будь цвет волос твой иной…
Я б тебя выеб на спор за один присест, сука, давай, не вой!
Запомни на век — твой максимум, детка,
Пальцы в темноте да чужой член в рот.
Мечтая, как кто-то другой тебя, рыжую, наконец-то раздвинет на два.
Потому что твой ген — это сплошной приговор!
Ты не в моём вкусе, честно,
Рыжий — это знак беды, известно.
Не хочу грубить, но уйди —
Твой цвет для спермы слишком яркий, погляди.
Будь ты блондинкой...Может, был бы шанс.
А так — никакого, детка, продолжения.
Он закончил на громкой, надрывной ноте, явно довольный своей «импровизацией». Его друзья взорвались диким, согласным хохотом, выкрикивая одобрения: «Да, Сава, жги!», «В натуре ред флаг!», «Рыжая — приговор, ахаха!».
Их хохот, злой и животный, впивался в спину. Каждая его дурацкая рифма была не просто оскорблением. Он пытался сделать из меня шутку, которую будут помнить и обсуждать ещё долго.
К моменту, когда его убогая, похабная песня стихла, я уже была у выхода из столовой. Замерла, вцепившись в планшет. И обернулась. Почему-то обернулась.
Слезы, внезапные и предательские, навернулись и обожгли глаза, застилая всё расплывчатой пеленой. Я видела столовую через эту водяную плёнку. Всё ещё полную людей. И все они смотрели на меня. Десятки глаз. С любопытством, с жалостью, с откровенным злорадством.
Я перевела этот мокрый, нечёткий взгляд на тот стол. На ту ублюдскую компашку во главе с главным ублюдком. Они всё ещё ржали, но уже не в мою сторону. Они ржали друг над другом, хлопали Зимина по плечу, празднуя его «победу». Только на мгновение — может, это мне показалось, потому что я тут же отвела глаза, — я заметила его девушку. Ту самую, с белыми волосами. Она не смеялась. Она смотрела прямо на меня. И в её взгляде не было ни смеха, ни злорадства. Там было ледяное, чистое презрение.
Я рванула с места, вбежала в пустой, прохладный коридор. И только тут, вдали от всех этих глаз, позволила одной-единственной, горячей и крупной слезе скатиться по щеке. Я грубо стёрла её тыльной стороной ладони, оставив на коже соляной ожог. И побежала.
Не знаю, сколько проходит времени. На пару, наверное, опоздала. Поднимаюсь на второй этаж по широким, округлым ступеням. В огромном, лакированном коридоре — ни души. Пары уже начались. Я чувствую полный, абсолютный упадок сил. Может, на фоне всего стресса — новая локация, учёба, ещё эта работа… Старостой не назвать, но я выполняю почти все поручения декана. Тело словно налилось свинцом, каждое движение даётся с трудом.
Иду, и мои шаги гулко отдаются в пустоте. Тишина такая, что слышно биение собственного сердца. Притормаживаю у огромного окна, смотрю на снег, беззвучно падающий за стеклом. Белый, чистый, безразличный.
И вдруг — шаги. Кто-то идёт. Быстро. Целенаправленно.
— Эй.
Голос, низкий и чёткий, эхом раскатывается по пустоте. Я резко оборачиваюсь, и сердце на секунду замирает, а потом срывается в бешеную скачку. Дыхание перехватывает.
Зимин. Он приближается. Один.
Я дико оглядываюсь по сторонам. Пусто. Совершенно пусто. Никого, кто мог бы вмешаться. Липкий, холодный ужас поднимается по горлу.
«Сейчас ударит.» Мысль проносится яркой вспышкой паники. По-другому не может быть. Он подошёл, чтобы отомстить. За то, что посмела ему что-то вякнуть при всех. Или глаз выколет. Или просто изобьёт здесь, у окна.
Я инстинктивно притягиваю планшет к груди, как жалкий щит. А он подходит ближе. Его шаги твёрдые, неспешные. В этот раз он не играет на публику. И он… хмурый. Сосредоточенный. В его лице нет той театральной насмешки. Есть что-то другое, куда более опасное.
— Не подходи! — мой голос срывается на хриплый шёпот. Я выставляю вперёд руку, ладонью наружу, жалкий жест запрета. Дыхание сбито, во рту сухо и горько. Надо кричать. Надо звать на помощь. Но горло сжато спазмом, и из него не выходит ни звука.
А он всё ближе. Не ускоряясь. Просто сокращая дистанцию с неумолимой, хищной целеустремлённостью.
— Совсем что ли, рыжая, ку-ку? — говорит он, почти возвышаясь надо мной, и крутит пальцем у своего виска. — Иди сюда.
Зимин резко тянет меня за шиворот рубашки, застёгнутой по самое горло. Ткань врезается в кожу, сдавливая дыхание.
— Что это? Что ты делаешь?!
Я пытаюсь оттолкнуть его одной рукой, но он не сдвигается. Он твёрдый, как сталь, и невероятно горячий под тонкой тканью его чёрной футболки. Его пальцы грубо скользят по моей шее, царапая нежную кожу у ключиц — резко, больно — и засовывают что-то холодное и тонкое мне под воротник рубашки. Белый пластиковый прямоугольник.
— Это визитка. В салон. Перекрасишь волосы.
Он склоняется ко мне, и его шепот обжигает ухо. Всё смешалось — ужас, шок, и вдруг, сквозь всю эту панику, я с дикой чёткостью ощущаю его запах. Морозный воздух, дорогой, почти медицинский одеколон и что-то ещё... тёплое, животное, опасное. Я шокирована настолько, что не могу даже понять его слов, только одно резкое желание бьётся в висках: оттолкнуть, ударить, сбежать.
— Если на окраску нет денег у тебя — скажи от Зимина. У тебя два дня. Потом подойдёшь ко мне.
Он резко отпускает меня. Я чуть не падаю от неожиданности, натыкаясь спиной на холодное окно. Он выпрямляется во весь свой рост, бросает на меня последний, нечитаемый взгляд, и уходит обратно к лестнице. Не оборачивается. Его шаги гулко отдаются в пустом коридоре, а потом и вовсе стихают.
Я стою, прислонившись к стеклу, со сбитым дыханием. Сердце колотится где-то в горле. Дрожащими пальцами я достаю из-под ворота тот самый тонкий пластик, идеальный прямоугольник матового, молочно-белого цвета. На нём не было ничего лишнего. Только выгравированное тёмно-серебристой краской название: LE GEL. И в углу — едва заметный чёрный QR-код. Ни адреса, ни телефона. Только эта надпись. «Лёд», — промелькнула у меня в голове догадка. Само собой. Салон с таким именем наверняка брал клиентов только по приглашениям.
______________
Девочки только честно, как вам глава?)) мне очень нужны ваши звездочки для продвижения
Глава 8 Свята
Я решила не идти на пары. Самочувствие ухудшалось с каждой минутой — не просто слабость, а какая-то разбитость, будто меня вывернули наизнанку. Мороз, который я обычно переносила нормально, сегодня пробирал до костей. Ветер сек лицо снежной крупой, и каждый порожек отдавался глухой болью во всём теле.
В кармане лежала та самая визитка — белый матовый прямоугольник, который Зимин с такой наглой легкостью сунул мне под воротник. Она резала мысли, как лезвие. Вспоминалось его лицо в тот момент — сосредоточенная, хищная целеустремленность. И этот шепот, обжигающий ухо: «Перекрасишь волосы».
Неужели он всерьёз думает, что я сделаю это? Что я, как все эти куклы из его свиты, готова перекрашиваться по приказу, лишь бы обратить на себя внимание этого самовлюблённого ублюдка? Он что, принял мой страх и ярость за какую-то дешёвую игру? Сволочь. Омерзительная, отполированная сволочь.
Кутаясь в куртку теплее, я дошла до остановки. Благо, автобус подъехал почти сразу. Через десять минут я уже выходила у своего общежития. Единственное, за что можно было зацепиться в этом дне, — это то, что общежитие студентам МИРЭКа выделили действительно достойное. Не ветхий барак, как я боялась, а современное, уютное здание. В подъезде пахло свежими моющими средствами и сладковатым ароматом выпечки из соседнего магазинчика пекарни.
В фойе на первом этаже стояли мягкие диванчики, горел большой телевизор с новостями. Дежурный за окошком, мужчина средних лет, лишь кивнул мне, не задавая лишних вопросов — я прошла по пропуску через турникет. Тишина. Благословенная, ничем не нарушаемая тишина.
Наша комната с Ликой на третьем этаже была просторной, со свежим ремонтом, двумя отдельными кроватями и своим санузлом — белым, чистым, пахнущим свежестью. Роскошь по меркам Светлогорска.
Сил едва хватило, чтобы вскипятить воду и заварить чай. Есть не хотелось, но я заставила себя съесть пару печений — иначе совсем рухну. Потом просто плюхнулась на кровать, натянула одеяло с головой и провалилась в сон — тревожный, горячий, где чёрный автомобиль давил на меня, а чей-то голос нараспев твердил про «ред флаг» и яркий цвет для спермы.
Проснулась от звука открывающейся двери.
— Боже, Свята! Ты как?
Я приподняла голову. В дверях стояла Лика с двумя бумажными стаканчиками в руках.
— Тебя не было на парах. И… Черт возьми, это не важно. Я видела тот ужас, что произошел с тобой в столовой.
От её слов я окончательно села на кровать. Голова была тяжёлой, в теле ощущалась горячая разбитость — температура явно была. Но сон, хоть и тревожный, немного восстановил силы.
— Похоже, приболела, — промычала я хриплым от сна голосом.
Лика встревоженно присела на край моей кровати и протянула стаканчик.
— Ничего, переживу. Как-нибудь. Спасибо, — я взяла тёплый стаканчик. Пахло какао.
— Ой, да не за что! Я тебе ещё принесла булочку из столовой. Думала, ты не ела. — Она протянула бумажный пакетик, от которого потянуло сладкой ванилью.
Я уже хотела взять булочку, как заметила её взгляд. Он был не просто встревоженным — в нём читался панический ужас.
— Лика? Что-то ещё?
Она закусила губу, её пальцы нервно забарабанили по стаканчику.
— Свята… там… видишь ли… — она потянулась за своим телефоном на столе, затем резко передумала и схватила мою руку. — Кто-то… кто-то снимал. Не с их стола. Со стороны. И выложил отрывок. Тот, где он… этот свой «рэп» читал.
В глазах у неё стояли настоящие слёзы. Не от жалости — от шока за меня.
— Ролик уже… он быстро расходится. Во всех студенческих чатах. Все в шоке. Комментируют. Обсуждают.
Сначала я её просто не поняла. Словно её речь долетала до меня сквозь толстое стекло. Потом смысл ударил, ледяной и тяжёлой волной. Снимали. Выложили. Все видели. Все обсуждают.
«За что?» — пронеслось в голове бессильной, детской мыслью. Господи, за что я такая невезучая? Нельзя было просто тихо прийти, учиться и выживать? Нужно было обязательно стать всеинститутским посмешищем? Вселенской мишенью для отработки чьего-то больного, нарциссического юмора?
И тут же, из самых тёмных глубин, выполз, как ядовитая змея, тихий, знакомый голос. Голос бабушки:«Это наша участь, внучка. Женщины нашего рода прокляты. Ярких, умных, не таких — ненавидят и выставляют на позор. Так было всегда».
Нет. Нет, я не верю в эту чушь. Это не проклятие. Это просто подлая, грязная случайность и наличие рядом законченного подонка.
— Боже, нет, — выдохнула я, — Только не это.
Я почувствовала, как горячая волна стыда и ярости накрывает с головой, смывая даже ощущение болезни. Меня выставили на всеобщее обозрение.
— Свята, я в шоке. Вообще от происходящего, — прошептала Лика, сжимая мой локоть.
Я отпила глоток какао. Оно было сладким и пресным одновременно.
— Я просто очень везучая, — сказала я наконец, и в моём голосе прозвучала не горькая ирония, а что-то худшее — пустота и принятие. Та самая везучесть, что преследует меня с рождения. Везучесть на боль, на унижение, на то, чтобы быть гвоздём, по которому все рано или поздно бьют.
Лика трясущимися руками скинула с себя куртку и бросила её на стул, торопливо уткнувшись в телефон.
— Господи, Свята, смотри… — её голос сорвался. — Уже больше десяти тысяч просмотров.
Я боялась смотреть. Такое же чувство было, когда в детстве я знала, что сейчас получу подзатыльник, — замирание и паралич. Сглотнув комок в горле, я всё же посмотрела на экран. И меня перехлестнула волна такого стыда и унижения, что сердце застучало, словно пытаясь вырваться из груди.
На экране был ролик, выложенный в популярной студенческой группе. Снято было откуда-то из угла столовой, возможно, из-за стойки раздачи, где стоят работники. Ракурс был такой, что наши лица были не в фокусе, видны больше силуэты и общая картина. Но этого было достаточно. Слишком достаточно.
Чётко виден был мой огненно-рыжий хвост — яркое, кричащее пятно в кадре, которое притягивало взгляд, как сигнальный флаг. Видно, как я стою, вытянув планшет — поза застывшая, неестественно прямая, и по мелкой дрожи в плечах и руках любой мог догадаться, насколько я напряжена. Видно, как я резко бросаю короткую фразу в ответ на его театральный вздох и жест. Слышен мой голос, приглушённый, но твёрдый: «...тебе не подпись нужна, а санитар с уколом».
А напротив — он. Сава. Его профиль, расслабленная, царственная поза. Потом его лицо поворачивается ко мне, и видно, как на нём медленно расплывается та самая ядовитая, самовлюблённая усмешка. Видно, как он начинает что-то говорить, двигая бровями, играя для своей публики.
Потом я разворачиваюсь, чтобы уйти. И тут он начинает. Его голос, гнусавый и нарочито-ритмичный, заполняет весь ролик: «Эй, Рыжая, стоп! Дай закончу!..» Камера слегка дрожит, возможно, у того, кто снимал, тоже сдали нервы. А вокруг — море лиц. Они повёрнуты к нам. И когда он выпаливает очередную похабную строчку, по залу пробегает волна — сначала тихий шквал хихиканья, а потом, на кульминации, настоящий взрыв дикого, согласного хохота. Бурные овации, хлопки по столу. И я, серая и маленькая на фоне этого веселья, почти выбегаю из кадра. На этом ролик обрывается.
— Уже двенадцать тысяч, — голос Лики прозвучал как эхо из другого мира. Она лихорадочно скроллила вниз. — И комментарии… Господи, комментарии…
Она тараторила, зачитывая обрывки, и каждое слово было как удар хлыста:
«Да он её уничтожил морально, ребят…»