Он уже поворачивался, когда у меня вырвалось. Тихий, сдавленный шёпот, полный искреннего, животного ужаса и непонимания:
— Ты… ты больной?
Он замер. Повернул голову. Сначала на его идеальном лице мелькнуло искреннее удивление.А потом… он расхохотался.
Это был не просто смех. Это был громовой, безудержный хохот человека, который никогда в жизни ни перед кем не отчитывался, никого не боялся и для которого весь мир — его личная песочница.
Он смеялся так, как могут смеяться только боги или безумцы, уверенные в своей абсолютной власти.
Когда его хохот стих, он бросил на меня последний взгляд — и в нём уже не было ни капли веселья.
— Завтра здесь. В это же время, — произнес он, четко и жестко.
Потом он развернулся и пошёл к своему чёрному кораблю, оставив меня стоять в полном, оглушающем шоке. От него исходила аура «мне-на-всё-наплевать», что стало физически плохо.
Из его чёрной машины, вышла девушка. Длинные светлые волосы, безупречное лицо, наряд, от которого веяло другим миром — короткое платье и тонкая курточка, будто на дворе не февраль, а тёплый вечер.
Она даже не посмотрела на меня. Она была красивой. Очень красивой. И не пряталась, а выставляла эту красоту напоказ.
Мне вдруг дико захотелось сфотографировать её на телефон и с сарказмом отправить бабушке: «Смотри, баа, может, и у неё ведьминская кровь. Только она гораздо красивее, даже не сравнимо и она её не скрывает».
Но мысли прервало его движение. Парень подошёл к ней, молча обнял за талию, а потом грубо, почти по-хозяйски, схватил за зад. Она улыбнулась той же безупречной, пустой улыбкой, и они пошли ко входу в институт.
Я стояла, чувствуя, как грязь на штанах застывает ледяной коркой. В этом новом мире была своя иерархия: боги, их красивые спутницы и… всё остальное. Я твёрдо знала, в какую категорию попала.
Внутри институт был ещё страшнее, чем снаружи.
Высоченные белые потолки, холодный свет, блестящий пол, в котором отражались тени спешащих студентов.
Все вокруг говорили быстро, громко, смеялись — и всё это было на каком-то другом языке.
Я шла, стараясь ступать тише, чувствуя, как грязное пятно на штане будто горит, кричит обо мне. «Чужая. Нищая. Случайная».
Тревога сжимала горло. После той дикой сцены с психически больным парнем у машины это ощущение только усилилось.
Мне ещё не удалось найти свою аудиторию, как ко мне подошла женщина в строгом костюме, с планшетом в руках. Её взгляд бегло скользнул по моей куртке, но лицо осталось нейтральным.
— Свята Осокина?
Я кивнула, сердце уйдя в пятки.
— За вами. Срочно к декану Грошеву. Пойдёмте со мной.
Всё. Приехали. Щас скажут, что произошла ошибка. Что мой грант — недоразумение. Что я должна вернуться в свой Светлогорск. Это был кошмар, который я сама себе рисовала каждую ночь. От страха ноги стали ватными, а в голове гудело: «Всё кончено. Ещё даже не началось, а уже всё кончено».
Мы шли по длинному, слишком белому коридору, и я думала только об одном: как я посмотрю в глаза Степе, когда вернусь ни с чем?
Меня провели в кабинет и предложили сесть. Я едва смогла опуститься на краешек кресла, стараясь, чтобы трясущиеся колени не выдали мой ужас. Взяла себя в руки? Нет. Руки лежали на коленях и дрожали.
Декан, Аркадий Львович Грошев, сидел за огромным столом.
Он был немолод, волосы отступали ото лба, а на носу сидели большие очки в чёрной оправе.
Но всё это перечёркивалось его одеждой. На нём была ярко-оранжевая рубашка и широкий галстук ядовито-зелёного цвета в крупный горох.
Это было так неожиданно, так выбивалось из строгой картинки института, что на секунду я отвлеклась от своего страха. Просто уставилась на этот галстук.
— Здравствуйте, — сказала я, и голос прозвучал чужим.
— Здравствуйте, здравствуйте, Свята Евгеньевна, — ответил он, не поднимая глаз от своего ноутбука. Я узнала модель, последний MacBook.
Внутри всё замерло. Сейчас. Сейчас он скажет.
Но он не сказал. Он задумчиво хмыкнул, провёл пальцем по тачпаду, и на его лице появилось что-то вроде изумления.
— Потрясающие результаты, Свята Евгеньевна, — произнёс он наконец, глядя на экран. — Потрясающие.
Он замолчал, снял очки, протёр их краем своей нелепой рубашки и снова надел, уже глядя прямо на меня. Его взгляд стал острым, изучающим.
Он понизил голос, и в нём зазвучали странные, непривычные для слуха ноты — не начальственные, а почти… заговорщицкие.
— Честно говоря, таких результатов, — он сделал паузу, — на моей памяти лет двадцать не было. Если вообще были.
Он замолчал снова. Не отворачивался, не смотрел в бумаги. Он просто смотрел на меня. Молча. Как будто ждал, что я сейчас сделаю что-то необычное. Распущу рыжую косу? Заговорю на латыни? Исчезну?
Я сидела, застыв, не в силах пошевельнуться или вымолвить слово. На моём лице, я знала, читалось только одно — животный страх. Страх, что за этой похвалой последует «но». Что щас он улыбнётся и произнесёт приговор.
Он всё смотрел. А я ждала удара.
Атмосфера в кабинете сгустилась, стала почти конспирологической.
— Вы нам очень нужны, Свята Евгеньевна, — вдруг произнёс он, понизив голос до шёпота. Слова прозвучали так, будто он посвящал меня в государственную тайну. — Вы даже не представляете, как сильно.
Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. Это было не то, чего я ожидала. Совсем не то.
— Нужна? — выдохнула я, не в силах скрыть полное непонимание.
Он кивнул, серьёзный и сосредоточенный.
— Да. Именно. Нужны. Видите ли, — он откашлялся и развёл руками, указывая на стены, за которыми кипела жизнь института. — Место, конечно, престижное. Учат детей… очень влиятельных людей. Будущих хозяев жизни. Но среди них, — он сделал многозначительную паузу, — катастрофически не хватает просто… нормальных студентов. Точнее, ответственных. Способных навести элементарный порядок.
Он наклонился вперёд, и его яркий галстук словно вспыхнул.
— Нам нужен человек, который возьмёт на себя роль старосты. Не для галочки. Для реального контроля. Кто сможет следить, управлять, приводить в чувство. Кому можно доверить… координацию этого молодого, но очень своевольного коллектива. У всех остальных руки не доходят, или просто… лень и нет интереса. А здесь нужна твёрдая рука. И ядрёный ум.
Я слушала, и чувство облегчения, что меня не выгоняют, медленно тонуло в новой, ледяной волне разочарования. Староста? Я приехала сюда, чтобы выжить, выучиться и заработать, а не быть нянькой для сброда мажоров. Я не планировала высовываться, а меня сразу назначают надсмотрщиком над теми, от кого я хотела бы держаться подальше.
Конечно. Мои знания, мой результат — это ведь не просто так. Этот грант. За всё нужно платить. Просто я думала, платой будет тяжёлая учёба. А оказалось — вот этим. Ответственностью за тех, кто наверняка презирает таких, как я, с первого взгляда.
Я не была в восторге. Восторга не было и близко. Была горечь и чёткое понимание: отказаться — значит показать слабость. А слабых здесь, в этом новом мире, наверняка съедают первыми.
Я вышла из кабинета декана. День только начался, а я чувствовала себя выжатой. В голове, вместо чёткого плана на первый учебный день, бушевала каша из обрывков: «староста», «контроль», «грязь на штанах», «холодные глаза того психа», «потрясающие результаты».
Сделать шаг по этому сияющему, чужому коридору было физически тяжело. Я потянула глубже капюшон куртки, хотя было и так душно, и просто стояла, пытаясь перевести дух.
— Свята! А ты чего тут торчишь?
Голос был знакомым, лёгким, с улыбкой. Я обернулась. Это была Лика, моя соседка по общежитию. На её круглом, веснушчатом лице читалось искреннее беспокойство, смешанное с облегчением, что нашла меня.
Увидев её, что-то внутри дрогнуло и ослабло. Не то чтобы я ей сразу могла всё выложить — нет. Но её присутствие было якорем в этом шторме. Она была своим. Таким же чужаком, но уже успевшим немного обжиться. И самое главное — она была нормальной.
— Просто… инструктаж прошла. — выдавила я из себя, пытаясь улыбнуться. Получилось криво.
Лика оценивающе посмотрела на моё лицо, на мою все ещё напряжённую позу.
— Инструктаж, говоришь? — фыркнула она, подходя ближе и понижая голос. — По тебе видно, что тебя не инструктировали, а через мясорубку пропустили. Пошли, я тебе покажу, где кофе автомат есть. Самый дешёвый, зато греет. Или ты уже влилась в местную элиту и теперь только капучино пьёшь?
Её болтовня, её простые, земные заботы о кофе и поиске аудитории стали тем самым спасательным кругом. Я слабо кивнула.
— Давай. Только… обычный. Самый обычный. И расскажи, что вообще происходит и куда идти. У меня в голове пока пусто.
Мы пошли вдоль коридора, и я позволила ей вести меня, слушая её быстрый, обнадёживающий лепет. Пока она говорила о расписании, строгой лаборантке и вкусных булках в столовой по средам, мир вокруг начал понемногу обретать хоть какие-то понятные очертания.
Мы стояли с нашими бумажными стаканчиками дешёвого кофе, и Лика что-то быстро и весело рассказывала про первого преподавателя, как вдруг по коридору пронесся странный гул.
Шёпот, смешки, приглушённые возгласы — и все головы, как по команде, повернулись к центральному входу в холл. Даже Лика замолчала на полуслове и привстала на цыпочки.
— О, боже, — выдохнула она, и в её голосе было не просто любопытство, а чистейшее, почти благоговейное восхищение. — И он здесь.
Я машинально посмотрела туда же, куда уставились все. И замерла.
Он шёл не один. Его окружала небольшая свита из таких же уверенных, крепких парней, но они были всего лишь фоном, тенями. Он был центром вселенной в этот момент. И он был полной противоположностью тому блондину у машины.
Если тот был холодным, выточенным изо льда и мрамора богом, то этот… этот был силой. Грубой, животной, подавляющей.
Высоченный, на голову выше большинства в толпе, с невероятно широкими плечами, которые растягивали ткань чёрной футболки. Он был брюнетом, волосы коротко, почти под ноль, выстрижены, открывая сильный, чёткий череп и загорелую кожу.
На шее и на мощных, рельефных руках, выходящих из коротких рукавов, темнели татуировки — не геометричные узоры, а что-то более мрачное и хаотичное.
Я невольно проследила взглядом за его движением, и мой взгляд — к собственному ужасу и неловкости — зацепился ниже талии. Чёрные брюки, обтягивающие бёдра, буквально напрягались под тяжестью его мускулатуры, очерчивая каждую выпуклость на ногах.
Казалось, ещё немного — и ткань не выдержит.
А между ног… Там была другая выпуклость. Массивная, отчётливая, не скрываемая ничем. Она лежала тяжёлым, мощным изгибом, спускаясь к внутренней части бедра, и её размеры казались просто гигантскими, неправдодобными, словно там был спрятан не орган, а какое-то оружие, змей из плоти и мышц.
Меня бросило в жар от внезапного, дикого стыда.
Я отвела глаза, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Но отвести было уже поздно — картинка впечаталась.
И самое шокирующее было не в этом. А в том, что ему, видимо, было совершенно плевать. Он сознательно носил такую одежду, подчеркивающую каждую мышцу и… это.
Ему было всё равно, кто и что увидит. Это была ещё одна форма его бесстыдной, подавляющей уверенности.
Он шёл, выставляя напоказ не просто силу, а сырую, животную мощь во всём её проявлении, и бросал этим вызов всему вокруг. От этого становилось не по себе и… унизительно жарко одновременно.
Когда он повернул голову, чтобы что-то бросить одному из своих, я увидел лицо. Резкое, скуластое, с тяжёлым подбородком.
И одну деталь, которая ломала симметрию и делала его ещё опаснее: над одним глазом, сквозь короткую бровь, шла тонкая, белая линия шрама. Или, может, он так выбривал бровь. Но выглядело это так, будто кто-то когда-то попытался его раскроить, и ему это только добавило лютой харизмы.
На его лице не было ни улыбки, ни интереса к толпе. Было скучающее, почти ленивое превосходство.
— Это Демьян Чернов, — прошептала Лика, не отрывая от него глаз.
Глава 4 Свята
После пар у меня в голове стоял гул.
Профессора говорили так быстро, будто я должна была уже всё знать.
Лика потянула меня за рукав:
— Пойдем. Пока все голодные звери не сожрали всё, что можно.
Столовая МИРЭК оказалась непохожей на нашу школьную. Это было больше похоже на фуд-корт в дорогом торговом центре. Стекло, хром, приглушённый свет. Пахло не дежурными котлетами, а свежей выпечкой, кофе и чем-то пряным. Стойки с салатами, вок, пастой, стейками… Цены заставляли сердце сжиматься. Мы с Ликой, как сговорившись, потопали к самому скромному уголку — где продавали компот, сосиски в тесте и простые булочки с повидлом. Наш бюджет.
Едва мы уселись за маленький столик у окна, к нам подкатила девушка. Высокая, с чёрными волосами и фиолетовой прядью, в толстовке дорогого бренда.
— Места свободны? — без церемоний спросила она, ставя на стол поднос. На нём красовался здоровенный бургер и стакан с чем-то зелёным и густым.
— Кать! — обрадовалась Лика. — Это моя двоюродная сестра, на третьем курсе. Катя, это Свята, моя соседка и… наша новая староста. Её только что Грошев под венец повёл.
— Офигеть, — протянула Катя, с интересом разглядывая меня. — Серьёзно? Ну, соболезную, значит. Привет, жертва системы.
— Привет, — пробормотала я, отламывая кусок булочки.
— Она ещё и в тему сегодня попала, — Лика понизила голос, делая значительные глаза. — Видела утреннее шоу в холле. С нашим… ну, чёрным танком.
Катя откусила от бургера, кивнула, не проявляя удивления.
— А, Демон отметился. Ну, поздравляю с двойным посвящением. Теперь ты и староста, и видела одного из местных богов.
— Демон? — переспросила я, запивая сухую булку компотом.
— Демьян Чернов. Или Демон Черный. Все его так зовут. Ну, кроме тех, кто боится. А бояться тут, между нами, есть чего.
— И красивый он как греческий бог, — добавила Катя, понизив голос до конспиративного шёпота. — И тело... Говорят, у него там, внизу, больше двадцати сантиметров. Серьёзно.
От этой откровенности меня бросило в жар. Щёки тут же предательски запылали, и я потупила взгляд в свой стакан, стараясь скрыть смущение. В голове, против воли, всплыло то самое... выпуклое... впечатление от утра. Голос у меня слегка дрогнул.
— Ну да... красивый, — буркнула я, снова отламывая кусок булочки, чтобы было чем занять руки. — Ничего особенного. Просто ходит и любуется собой. Наверное, зеркало с собой таскает.
Катя и Лика переглянулись, но не засмеялись. В их взглядах промелькнуло что-то вроде лёгкой тревоги. Словно я шутку про бога произнесла.
В этот момент мимо нашего столика прошла девушка. Высокая, в коротком платье, которое никак не сочеталось с февралём за окном. У неё было каре иссиня-чёрного цвета, и она смотрела прямо перед собой таким высокомерным взглядом, будто мы были частью интерьера.
— Видишь эту? — Катя почти не шевеля губами, кивнула ей вслед. — Пять раз уже перекрашивалась.
— Перекрашивалась? — не поняла я. — В каком смысле?
Катя закатила глаза, но скорее с усталостью, чем со злостью. Она наклонилась через стол.
— Перекрашивала волосы свои, гений… Демон, то есть Чернов, спит только с брюнетками. Только чёрный цвет, никаких полутонов. А второй наш король, Сава Зимин, только с блондинками. Ледяной блонд. Вот девочки и перекрашиваются. В зависимости от того, кто из пацанов в данный момент... ну, открыт для предложений. Эта, уже пять раз с цвета на цвет переключилась.
Я сидела с булкой в руке и чувствовала, как мозг отказывается переваривать информацию.
— То есть... они что, по очереди с ней... — я не смогла договорить.
— Ага, — коротко кивнула Катя, отпивая из своего стакана. Её взгляд стал каким-то отстранённым. — Только не в один день, конечно. Это было бы уже слишком даже для них. Но в принципе... да.
Я молчала. Шок был настолько полным, что даже не пришло чувство брезгливости. Было какое-то оцепенение. Я посмотрела вслед той девушке с чёрным каре. Она теперь казалась не просто высокомерной. Она казалась... потрёпанной. Как дорогая кукла, которую перекрашивали раз за разом, не спрашивая, какой цвет ей нравится.
— Я не понимаю, — вырвалось у меня, и голос прозвучал глупо даже в моих ушах. — В чём вообще прикол быть с ними? Зачем подстраиваться под их дурацкие и унизительные правила?
Катя фыркнула, но уже без смеха. Её взгляд стал циничным, почти профессиональным.
— Прикол, детка, в другом. Переспать с одним из этих «богов», это как побывать в раю, — Катя сделала томный взгляд, явно наслаждаясь своим рассказом. — А главное, они пипец как щедрые.
Она оглянулась и снова кивнула в сторону девушки с чёрным каре.
— Вот видишь ту? Она была и с Савой, и с Демьяном. Подстраивалась, красилась… Волосы, говорят, чуть не повыпадали от всей этой химии. Но зато все подарки, что ей дарили, айфоны, сумки, украшения, она продала. И теперь в институт на своей тачке приезжает. Новая.
Катя перевела взгляд на другую девушку, высокую блондинку у кофейного автомата.
— А той повезло больше. Всего три раза перекрашивалась. Сначала была со Снегом, потом, с Демоном, потом опять вернулась к Зимину. И он ей в итоге прямо ключи от машины вручил. Просто так. Не «одолжил покататься», а подарил. Вот так вот. Для них это, как нам шоколадку купить.
Лика хихикнула, но смешок звучал нервно. А я почувствовала, как по спине пробегает холодок отвращения.
— Это же ужас какой-то, — прошептала я. — Мерзко. Я бы никогда...
— Да ладно тебе, — перебила Лика, но без злости, а с какой-то завистью и обидой одновременно. — Тебя не спросят. Они выбирают не всех. Ты думаешь, любая дурочка с покрашенными волосами может к ним попасть? Нет. Ты должна понравиться. Должна быть... особенной.
Катя нахмурилась, и её лицо на секунду стало уязвимым, без привычной насмешливой маски.
— Я, вот, пыталась, — сказала она тихо, глядя в стакан. — Пыталась стать их типажом. И блондинкой была, и в чёрный красилась. Без толку. Не в их вкусе, видимо. Даже в расходный материал не взяли.
Она произнесла это так просто, что стало ещё страшнее. В её голосе не было злости на них — была злость на себя. За то, что не дотянула. За то, что её даже не сочли достойной быть этой... одноразовой вещью с дорогим подарком.
Я сидела, пытаясь это осмыслить. Мир вокруг, с его стеклянными стенами и запахом дорогого кофе, вдруг прогнулся, показав свою гнилую, уродливую изнанку. Здесь не просто учились. Здесь торговали. Собой. За айфоны. И самое чудовищное — некоторые сами рвались в эту торговлю, а другие, вроде Кати, страдали от того, что их даже не выбрали на аукцион.
Катя оживилась, её глаза заблестели азартом сплетницы.
— А те, кого они трахают, те сразу на вершине! Все на них смотрят, все им завидуют. Становятся эталоном, кого стоит хотеть. Ну, на пару недель. Пока король не переспит со следующей.
Я не могла сдержать кривой усмешки.
— Я, наверное, никогда в жизни не пойму этого, — выпалила я честно. — Это просто... омерзительно.
В этот момент мимо прошла та самая девушка с утра, которая вышла из машины психа — с длинными, идеально уложенными волосами цвета холодного льда.
— Видишь, — Катя кивнула в её сторону, голос стал скользким, интимным. — Это Юля. Вот сейчас она, королевская тёлка. Пришлось из русого перекраситься в этот стерильный блонд, чтобы Сава её трахал. Наш «снежный король».
Я смотрела на Юлю, на её безупречную, пустую улыбку, и меня передёрнуло от брезгливости.
— Но он, — Катя сделала паузу для драматизма, — ни одну бабу больше двух недель не держит. Так что скоро этой красотке, скорее всего, придётся свои шикарные волосы загубить и перекраситься в чёрный. Если, конечно, захочет, чтобы её теперь Демон ебал. Точнее если Демон согласится, она должна к нему подойти уже перекрашенной, и он тогда решит, брать или ни брать.
И тут до меня наконец дошло. Мозг с щелчком сложил пазл.
— Стойте... — медленно выговорила я. — Второй король... блондин? На чёрной машине?
Лика и Катя переглянулись, а потом уставились на меня.
— Ты что, его уже видела? — выдохнула Катя.
— Видела, — кивнула я, и внутри всё сжалось в ледяной комок. — Сегодня утром. Он... обкатил меня из лужи. Псих.
Лика аж подпрыгнула на стуле, её глаза загорелись нездоровым блеском.
— Офигеть, Свят! Тебе прям повезло!
В её голосе не было ни капли сочувствия. Только болезненное, возбуждённое восхищение.
Я смотрела на их разгорячённые лица и чувствовала, как реальность раскалывается. В этом мире быть облитой из лужи, богатым ублюдком — это «повезло». Я попала не в институт. Я попала в сумасшедший дом. Кажется.
— И что, он? — спросила Лика, всё ещё с этим идиотским блеском в глазах.
— Он вышел, и начал нести какой-то бред. Намекал, что я, типа, специально тут стояла, чтобы он меня обрызгал…
— Здесь ничего удивительного, — пожала плечами Катя. — Знаешь, сколько девушек специально подстраиваются, чтобы он их хоть краем глаза заметил? Стоят где надо, падают «случайно», теряют что-нибудь. Для него это обычный день. Поэтому и подумал. Твоя ошибка лишь в том, что ты просто стояла возле этой лужи и не вовремя. Или же все таки ждала?
Она отхлебнула своего зелёного смузи, и её лицо снова стало циничным.
— Да забей. С такими, как мы, они всё равно не спят. — она горько усмехнулась.
Во мне вскипело что-то. Не обида, а дикая брезгливость.
— Подождите, а как это вообще... нормально? — не удержалась я. — Сначала она с одним, потом её перекрашивают, и она уже с другим. Разве эти парни потом... ну, не брезгуют?
Девчонки снова переглянулись. На этот раз в их взгляде было что-то серьёзное, почти пугающее. Катя наклонилась ко мне через стол, и её шёпот стал едва слышным.
— Ты не понимаешь. У Демона и Снега... скажем так, особые отношения.
Я почувствовала, как брови сами поползли вверх.
— Особые? Они что, того... — я неловко жестом показала между ними.
Катя и Лика фыркнули почти одновременно.
— Какие геи, ты что! Они перетрахали полинститута самых отборных девок! Нет. — Катя снова понизила голос. — У них лютная, смертельная ненависть. Наследственная. Их отцы чуть не убили друг друга в девяностых. Говорят, дело было в разделе бизнеса... и в крови. Сейчас у них самих уже несколько раз были покушения. Один другому ломал рёбра, второй в ответ чуть не перерезал горло. Их бы уже давно по тюрьмам развезли, но их отцы, те ещё монстры. Всегда вытащат, отмажут, спрячут концы.
Я сидела, не в силах пошевелиться. Моя булка так и застыла на полпути ко рту.
— И сейчас у них... нейтралитет, — продолжила Катя. — Дней пять, договорились друг друга не замечать. Потому что если этот нейтралитет сорвётся... — она сделала паузу для драматизма, — начнётся война. А если у них война, они реально могут друг друга прикончить. И всем вокруг, кто попадётся под руку, тоже мало не покажется. Начнётся мясо.
У меня челюсть отвисла. Буквально. Я закрыла рот, чувствуя, как комок булки застрял в горле.
Катя наклонилась ещё ближе, её голос стал тихим.
— Нейтралитет, это их правило. Их единственное правило, которое они хоть как-то соблюдают. Сейчас, например, у них пятидневный. Это значит, что пять дней они официально друг для друга не существуют. Могут быть на одной вечеринке, стоять в трёх метрах, дышать одним воздухом, и делать вид, что между ними пустота. Не смотрят, не заговаривают, не провоцируют. Вообще.
Она достала телефон, быстро пролистала и показала мне фото. Размытый кадр с какой-то тусовки: в одном углу Сава, обнимающий по обе стороны двух абсолютно одинаковых блондинок-близняшек. Они прижимались к нему с довольными, сияющими улыбками, будто выиграли в лотерею. А он смотрел поверх их голов с тем же ледяным, отстранённым выражением, что и утром.
В другом углу кадра — Демьян, окружённый своими ребятами. Рядом с ним, чуть впереди, стояла высокая брюнетка, положившая руку ему на бицепс, но он, казалось, этого даже не замечал.
Между ними — буквально пара шагов. Они были на одном кадре, но их взгляды были направлены в противоположные стороны.
Я тут же узнала блондина. Тот же самый. Сава. Тот самый циничный, ледяной взгляд. Но он был в другой одежде — чёрной безрукавке, которая открывала мощные, забитые татуировками руки. Волосы чуть короче, чем сегодня утром, лицо более загорелое, будто он только с какого-то курорта вернулся.
— Видишь? Это было прошлым летом. Восьмидневный нейтралитет. Они так и простояли весь вечер. Ни слова, ни взгляда. Потому что если бы один из них хотя бы хмыкнул в сторону другого, всё, конец. Нейтралитет сорван. И тогда начинается та самая война. Со сломанными костями, со сводками из травмпункта, с внезапно загоревшимися машинами. А нарушить его, самый страшный проступок в их войне.