– Тише, тише, – успокаивала Ферн. – Ты со мной.
Не успела она просунуть руки ему под передние лапы, как О-370 клацнул зубами и крепко сжал пасть, на усик не дотянувшись клыками до кожи на её пальцах.
– Ой! – отпрянула с криком Ферн и уронила лисёныша на землю.
Едва лапы О-370 коснулись земли, он неуклюже поскакал к лесу.
– Тащи-ка ружьё, Ферн!
– Нет, папа! Не надо в него стрелять!
О-370 бежал не останавливаясь, пока не добрался до лесной темноты. Бежал и бежал. Обжигало лёгкие, лапы сбились в кровь, и весь мир двоился в глазах. Не в силах сделать ещё один шаг, он повалился на кучу крапчатых листьев. Тяжело дыша, он обернулся и посмотрел из-за деревьев назад. Фермер сердито вглядывался в лес, надеясь отыскать хоть какой-то след сбежавшего лисёныша.
– Он же только ребёнок, – сказала Ферн и обхватила плечи руками. – Он там умрёт.
– Да, – сказал в ответ Фермер. – Плакали пятьдесят баксов.
Он посмотрел на Н-211, который покорно сидел на своей обвалившейся клетке, маленький и беспомощный.
– По крайней мере, у нас есть один послушный лисёныш. – Фермер подошёл к Н-211, взял его за шкирку и прижал книзу. – Пойди-ка, Ферн, отвари немного курицы.
Ферн помедлила, бросив ещё один хмурый взгляд в лес. А потом направилась прямиком к дому.
О-370 заскулил. Двоюродный брат любил старые истории не меньше него самого. Вместе они часто воображали себе великие приключения, которые разворачиваются прямо перед их норами – клетками. Но едва почуялась опасность, Н-211 оцепенел.
Ветер взъерошил мех О-370, напоминая о том, где он оказался. В холодном тёмном лесу. Деревья стонали и трещали. Где-то кричала в когтях совы белка.
Когда Мия и Юли в первый раз очутились в диком лесу, их направляли уроки матерей. А вот мама О-370 никогда ничему его не учила – только рассказывала лживые истории о том, что происходит в Белом Сарае. Она даже вообразить себе не могла, что когда-нибудь ему понадобится знать что-то ещё.
О-370 всмотрелся поглубже в лес. В конце концов при нём были истории Юли и Мии. И он знал, что, если останется здесь, его кто-нибудь да отыщет. Или сова. Или коралловый аспид. Или Снежный Призрак. Надо идти. Надо отыскать еду и приют.
Надо выжить.
И О-370 сделал первый шаг навстречу неведомому.
ПОД СОСНОЙ ЗАКРУЖИЛ снежный вихрь.
Альфа решила этим воспользоваться – ей был нужен предлог задрожать.
Младшие сидели позади не шелохнувшись, словно боялись, как бы эта история не принюхалась к ним. Голова Чужака грузно лежала на коричневых иголках. Он сморщился от боли и ждал, когда возвратится дыхание.
– Чт-что там висело на стропилах? – спросил недоросток тонким, как мышиный писк, голосом.
– Не слушаешь, что ли? – усмехнулась бета. – Это старшие лисы, их шк…
– Молчи! – оборвала её альфа. – Просто… молчи.
Недоросток обиженно заскулил – он был уверен, что из-за его роста им вечно пренебрегают.
– Что это вообще за имя такое – О-Триста семьдесят? – спросила бета.
Собрав последние силы, Чужак ответил:
– Такое… которое люди… дают лисам.
Альфа внимательно осмотрела раны чужака – кровь, кажется, перестала бежать. Если уж в самом начале истории появляется фермер, который крадёт шкуры, дальше может быть только хуже – насколько хуже?
– Иди домой, – сказала недоростку альфа. – Мама, наверное, беспокоится.
– Но… но она ведь любит, когда нас нет! – воскликнул в ответ недоросток. – Она всё время так говорит! И вообще, О-370 ничего уже не грозит, правда же?
Чужак, помолчав, вздохнул.
– Лисы на Ферме, может, и ошибались, когда рассказывали о Сарае… Но это не значит, что они ошибались, когда рассказывали о мире за пределами Фермы.
– Ой, – сказал недоросток и поджал уши.
– Что было в лесу? – спросила бета.
– Ничего, – ответил Чужак. – Он закончился, не успев начаться… полем из поваленных деревьев.
«Земля по ту сторону пней», – подумала альфа. Она её видела: пни тянулись за горизонт, точно обломки зубов. Мама заставила их с сестрой и братом поклясться мехом на животах, что они даже лапой туда не ступят.
– На этом, – сказал Чужак, – мы покидаем О-Триста семидесятого.
– Как? – воскликнул недоросток. – Это ведь ещё не конец!
– Ещё нет, – обессиленно выговорил Чужак. – Лишь начало новой истории. – Он закашлялся, кривясь от боли. – По ту сторону пней лежит земля, закутанная в бетон. Там, где лисы рыли когда-то норы, теперь высятся норы людские. И вся дикая зелень, в которой мог спрятаться лисий мех, выкорчевана и вырублена.
Прерывистыми глотками Чужак втянул в себя воздух, а альфа устремила взгляд в лес, пытаясь представить землю, где не бывает деревьев.
– Лисы приспособились выживать и в таком месте, – сказал Чужак. – Некоторые даже очень хорошо приспособились. Держи ухо востро и береги хвост – и обретёшь там рай, куда не посмеют сунуться ни койоты, ни барсуки. Там и дюжины хвостов не пройдёшь, как учуешь еду. – Затуманенными глазами он отыскал лисёнышей. – Там обитают чудовища, невидимые, как ветер.
Улица Готорна
1
СУМЕРКИ НАКРЫЛИ улицу Готорна и высушили яркие краски неба. Когда весь квартал окрасился в оттенки серого и серебристого, люди заперлись изнутри. Они заперли на замок двери и задёрнули шторы, с грохотом опустили ворота гаражей, словно хотели защитить себя от наступавшей ночи.
И как только антенны наэлектризовали воздух…
Как только окна заплясали колючим светом и загудели приглушёнными аплодисментами…
Со стороны кладбища показались четыре осторожные тени – одна большая, три маленькие.
Они бросились бежать вниз по улице, заныривали в дырки в заборах, крались вдоль вязких от листьев канав, огибали по кругу свет, что проливался конусом от уличных фонарей. Их усы и лапы выучили дорогу вдоль и поперёк – каждая трещина и каждый сломанный столб, каждая ямка и каждый клочок травы были знакомы им, точно шерсть на собственных мордах.
– Какое злодейство скрывается в сером сумраке? – проговорил один из лисёнышей по имени Стерлинг.