После того, как я разложила привезенные из дома вещи в небольшой комод, эта мысль пропала из моей головы.
Я снова потянулась к телефону и открыла уже до боли знакомый сайт. Снова перечитав статью и комментарии к ней, поняла, что их стало больше, а они стали резче и жестче. А число просмотров увеличилось до 30 000.
Решила написать Даниелю, может, он сможет как-то запретить комментарии? Я открыла наш чат и набрала сообщение дрожащими пальцами:
Амели: (20:48) Даниель, привет. Это Амели.
Ожидание. Видимо, он занят. Вдруг телефон завибрировал.
Даниель: (20:50) Привет, Амели. Что случилось?
Мое сердце забилось быстрее.
Амели: (20:52) Комментарии… их становится все больше. Они ужасные. Может, ты можешь что-то сделать? Запретить их, например?
Прошло несколько минут, прежде чем он ответил.
Даниель: (20:57) Я понимаю, как тебе тяжело, Амели. Но, к сожалению, я не могу просто так их удалить. Это свобода слова.
Свобода слова? В данном случае это свобода издевательств! Ярость начала закипать внутри меня.
Амели: (20:58) Но это же клевета! Ложь! Они пишут обо мне гадости!
Даниель: (21:00) Я знаю. И мне очень жаль. Но я могу попробовать модерировать их. Удалять самые оскорбительные. Это максимум, что я могу сделать.
Модерация — это, конечно, хорошо, но вряд ли это остановит поток ненависти.
Амели: (21:01) Спасибо. Это хоть что-то.
Даниель: (21:02) Не переживай, Амели. Все наладится.
Амели: (21:03) Я очень на это надеюсь.
…и отбросила телефон на кровать, упав вслед за ним. Через несколько секунд вновь услышала вибрацию, которая исходила от него. Сообщение?
Даниель: (21:04) Может, встретимся завтра? Обсудим результаты нашего сотрудничества?
Хм. Неожиданное предложение. Пойдя на поводу у эмоций за весь день, я уже начала печатать отказ, но вдруг поняла, что сейчас мне не помешает человек, который как минимум меня не осуждает и не называет меня «голым врачом». Он назначил время и место.
Я помню, как начала ждать встречи с этим журналистом.
Просыпаюсь от писка будильника. Ещё не открыв глаза, чувствую: сегодня будет тяжело. В висках стучит, во рту — сухость, будто я всю ночь бежала без остановки. Вчерашний вечер снова всплывает в памяти: разговор с родителями, мерзкие комментарии… Я сжимаю кулаки под одеялом.
Встаю, машинально включаю старенький чайник. Раньше по утрам я улыбалась, думая о том, как по пути на работу поздороваюсь с миссис Хендерсон у подъезда, перекинусь парой слов с мистером Брауном, который всегда выгуливал своего пса в семь тридцать. Теперь они, наверное, даже не посмотрят в мою сторону. Или посмотрят — но с осуждением.
Выхожу из дома. Воздух холодный, резкий — как пощёчина. Иду по тротуару, опустив голову. Вышла на дорогу, по которой раньше подходила в больнице. Вот киоск, где я покупала кофе по утрам. Всё то же самое — и всё уже не то. Я будто призрак, который бродит по знакомому месту, но больше не принадлежит ему.
Телефон завибрировал в кармане. Достаю его — сообщение от неизвестного номера:
«Ты думаешь, тебе позволят и дальше работать с детьми после того, что все увидели? Готовься к увольнению. Родители уже собирают подписи».
Сердце падает. Ещё одно:
«Один неверный шаг — и ты вылетишь. Мы следим».
Руки дрожат. Кто это? Как они узнали мой номер? Пытаюсь дышать ровно, но воздух будто застревает в горле. Запихиваю телефон поглубже в карман, как будто это может спрятать угрозы от реальности. Ускоряю шаг, иду осматриваясь. Это все не может быть правдой.
До больницы добираюсь как в тумане. Знакомый запах антисептиков и кофе из буфета обычно успокаивает, но сегодня он кажется чужим, враждебным. Коллеги здороваются, но взгляды… Они избегают моего взгляда.
Начинаю смену. Приём детей, осмотры, назначения. Стараюсь сосредоточиться, но мысли то и дело возвращаются к тем сообщениям. Что, если это правда? Что, если родители действительно потребуют моего увольнения? Я люблю эту работу. Эти дети — моя жизнь.
Один малыш, лет пяти, улыбается мне, показывая нарисованный цветок.
— Это вам, тётя Амели!
Я едва сдерживаю слёзы.
— Спасибо, солнышко. Он прекрасен.
День тянется бесконечно. Каждый звонок, каждый шорох заставляет меня вздрагивать. Я жду, что вот-вот кто-то подойдёт и скажет: «Ты больше здесь не работаешь».
Когда смена закончилась, я уже почти убедила себя, что всё обошлось. Собираю вещи, готовлюсь уйти. И тут медсестра Джулия заглядывает в кабинет:
— Амели, тебя вызывает главный врач. Сейчас.
Внутри всё оборвалось.
Кабинет главного врача — строгий, светлый, с большим столом и портретами выдающихся медиков на стенах. Доктор Моррис сидит за столом, лицо серьёзное, но не злобное.
— Амели, присаживайся.
Сажусь, сжимая руки на коленях. Молчу. Жду.
— Я в курсе слухов, — говорит она тихо. — И я в курсе, что некоторые родители подали петицию с требованием твоего увольнения.
Я чувствую, как кровь отливает от лица.
— Я… я не знаю, что сказать. Это не то, чем кажется…
— Я не прошу объяснений, — перебивает она. — Это твоё личное дело. Но я должна думать о репутации больницы. О доверии родителей.
Молчание. Тяжёлое, густое.
— Ты хороший врач, Амели. Я видела, как ты работаешь. Дети тебя любят. Но… — она делает паузу, — …есть рамки, за которые нельзя выходить. Общество ждёт от нас определённого поведения.
— Я никогда не позволяла себе ничего, что могло бы навредить детям, — говорю я, чувствуя, как голос дрожит. — Моя личная жизнь… она не касается работы.
Доктор Моррис смотрит на меня долго, пристально.
— Я хочу тебе верить. Но мне нужно знать: ты сможешь держать это под контролем? Потому что если слухи продолжат распространяться… Я не смогу тебя защитить.
Я молчу. Что я могу сказать? Что анонимные угрозы не прекратятся? Что кто-то явно хочет меня уничтожить?
— Я сделаю всё, чтобы это не повлияло на работу, — наконец произношу я. — Пожалуйста, дайте мне шанс.
Она кивает, но взгляд её остаётся холодным.
— Хорошо. Но будь готова: это не конец. Если ситуация обострится, мне придётся принять меры.
Выхожу из кабинета, чувствуя, как ноги подкашиваются. В коридоре темно, лампы мерцают. Я прислоняюсь к стене, закрываю глаза.
Что дальше? Кто стоит за этими угрозами? И как мне доказать, что я всё ещё достойна быть здесь?
Я бреду домой, едва замечая дорогу. Ноги будто ватные, каждый шаг даётся с усилием. В голове — какофония из фраз доктора Моррис, анонимных сообщений, собственных тревожных мыслей. «Ты сможешь держать это под контролем?» — звучит в ушах. Как будто я могу просто взять и выключить этот кошмар, как лампочку.
Захожу в квартиру. Тишина давит. Бросаю сумку на тумбу, стягиваю медицинский халат, будто избавляюсь от тяжёлой брони. Хочется свернуться на диване, накрыться пледом и ни о чём не думать. Но тут взгляд падает на экран телефона — сообщение от Даниеля:
«Жду тебя в 19:30 у кафе „Лира“. Не опаздывай»
Сердце ёкает. Я совсем забыла. Сегодня же наша встреча. Отказаться? Рука тянется к телефону, но я замираю. Он, наверное, уже в пути. Будет некрасиво. Да и что я скажу?
«Прости, у меня кризис, меня могут уволить, а ещё кто-то угрожает…» Звучит как оправдание подростка.
Глубокий вдох. Выдох.
Открываю шкаф, перебираю вещи. Чёрное платье — то самое, которое я надевала на прошлый новый год. Короткое, но не вызывающее, с аккуратным вырезом. Достаю его, провожу рукой по гладкой ткани. Оно всегда придавало мне уверенности.
Переодеваюсь. Зеркало отражает усталую девушку с тенью под глазами. «Не годится», — думаю я и направляюсь в ванную.
Торопясь умываюсь холодной водой, массирую лицо, чтобы вернуть хоть немного свежести. Достаю косметичку. Лёгкий тон, немного румян, тушь — ничего лишнего. Главное не превратить это в маскировку, а просто… напомнить себе, что я всё ещё здесь. Что я — это я.
Волосы. Распускаю их, провожу расческой, но потом решаю: пучок. Высокий, аккуратный, с несколькими выбившимися прядями. Так проще. Так я чувствую себя собранной. Закрепляю шпильками, проверяю — держится. Добавляю бабушкину заколку.
Теперь аксессуары. Тонкий серебряный браслет — подарок мамы. Серьги-гвоздики. Ничего кричащего. Всё должно быть в меру.
Гольфы. Белые, плотные, до колена. Они добавляют образу немного игривости, но при этом не нарушают баланс. Натягиваю их аккуратно, разглаживаю складки.
Туфли. Классические лодочки на небольшом каблуке. Примеряю — удобно. Шаг, ещё один. Не жмут, не скользят. Отлично.
Последний взгляд в зеркало. Да, я выгляжу… нормально. Не блестяще, но достойно. Это уже победа.
Беру маленькую сумку, кладу телефон, кошелёк, помаду. Руки всё ещё немного дрожат, но я заставляю себя дышать ровно. «Это просто ужин. Просто разговор. Ты справишься».
Выхожу из квартиры. На улице уже темно, фонари зажигаются один за другим. Воздух прохладный, но свежий. Глубокий вдох. Запах приближающейся осени — листьев, дождя, далёкого кофе из ближайшей пекарни.
Иду к кафе, и с каждым шагом тревога немного отступает. Не исчезает, нет, но… прячется на задний план. Сейчас есть только этот вечер, этот путь, этот свет в окнах домов.
Я не знаю, что скажет Даниель. Не знаю, как пройдёт встреча. Но сейчас, в этот момент, я чувствую, что хотя бы на пару часов смогу отвлечься. Смогу быть не «врачом Амели, которую хотят уволить», а просто Амели.
Я подошла к кафе. Это было небольшое уютное заведение с большими окнами, за которыми уже мерцают огоньки вечернего города. Даниель стоит у входа, слегка притоптывая в такт негромкой музыке, доносящейся изнутри. В мягком свете уличного фонаря его фигура выглядит по-домашнему расслабленной, но в то же время — собранной.
Заметив меня, он улыбается. И в этой улыбке столько тепла, что на секунду мне кажется,
будто весь сегодняшний хаос отступает на задний план.
И на секунду мир становится чуть менее мрачным.
— Ты как раз вовремя, — говорит он, делая шаг навстречу. — Я уже начал волноваться.
Его голос — низкий, с лёгкой хрипотцой — звучит успокаивающе. Вблизи я замечаю, что он сменил привычный деловой стиль на что-то более непринуждённое: тёмно-серая худи с едва заметным геометрическим узором, поверх — небрежно накинутый тёмно-синий кардиган из мягкой шерсти. Джинсы идеально сидят, подчёркивая стройность ног, а на левом запястье поблёскивают дорогие часы — лаконичные, с тонким металлическим браслетом и матовым циферблатом. Но главное — его глаза. Ярко голубые, они и в сумерках сияют так же живо, как днём. В них нет ни тени осуждения, только внимание и доброта.
Мы заходим внутрь. Кафе встречает нас мягким светом настенных бра с абажурами из натурального льна. В воздухе плывёт аромат свежемолотого кофе, корицы и чего-то ванильного. Интерьер выдержан в стиле рустик: массивные деревянные столы с видимой текстурой древесины, полки с винтажными кофейными кружками и старыми книгами, плетёные корзины с салфетками. У окна — небольшой диванчик с вязаными пледами, а в углу тихо играет джаз на виниле. Совсем не похоже на тот шумный бар, где мы встречались в прошлый раз.
— Здесь уютно, — замечаю я, оглядываясь.
— Решил, что в этот раз нам нужно место поспокойнее, — улыбается он. — Чтобы не приходилось кричать через музыку и запах коктейлей.
Я смеюсь:
— Да уж, в прошлый раз я половину твоих слов угадывала по мимике.
Он заливисто рассмеялся, и этот звук словно наполнил пространство вокруг нас теплом.
Мы сели у окна. Через стекло были видны спешащие по тротуару люди, огни проезжающих машин, отражение нашего столика в тёмном стекле. Официант в белой рубашке и тёмном жилете подходит с меню — толстыми папками из натуральной кожи с тиснением.
— Что будешь? — спрашивает Даниель, изучая список десертов.
— Латте и шоколадный чизкейк, — отвечаю я, даже не заглядывая в меню. — Это мой спасательный круг в тяжёлые дни.
— Хороший выбор. Тогда мне американо и тирамису.
Официант уходит, а мы остаёмся в уютной полутьме. Где-то вдалеке звучит пианино, кто-то тихо переговаривается за соседним столиком. Время будто замедляется.
— Знаешь, — начинает он, когда перед нами появляются чашки с ароматным кофе, — я всё думал о нашем интервью.
Я внутренне напрягаюсь. Не хочу сейчас говорить об этом. Не хочу вспоминать, как чужие пальцы копаются в моей жизни, как слова, сказанные с искренностью, превращаются в заголовки.
— Спасибо, что не исказил мои слова, — говорю я коротко, помешивая пенку на латте. — Это уже больше, чем я ожидала.
Он качает головой, глядя куда-то в чашку:
— В первые сутки наш сайт упал из-за потока посетителей. Я не ожидал такой реакции. И мне… правда жаль, что некоторые восприняли это так агрессивно. Я не хотел ничего плохого. Хотел показать человека за маской врача, а не устроить скандал.
В его голосе — искреннее сожаление. Он не оправдывается, не защищается. Просто признаёт, что ситуация вышла из-под контроля. И это вызывает во мне неожиданную волну благодарности.
— Люди любят сенсации, — вздыхаю я, глядя на танцующие пузырьки в кофе. — А правда часто неудобна. Они хотят видеть врача как робота, который лечит, но не чувствует. А когда выясняется, что у него есть личная жизнь, эмоции, ошибки… это разрушает картинку.
Он поднимает на меня взгляд:
— Но ведь именно это делает тебя хорошим врачом. Ты не робот. Ты чувствуешь.
Я усмехаюсь:
— Иногда мне кажется, что это моя главная слабость.
— А мне — что главная сила.
Между нами повисает тишина без тени неловкости. Скорее — наполненная.
Наш разговор плавно перетек на другие темы. Он рассказал о своём детстве в маленьком прибрежном городке на севере, о том, как впервые взял в руки камеру отца и сделал снимок маяка на рассвете.
— Плёнка тогда закончилась на середине кадра, — смеётся он. — Верхняя половина — небо и маяк, нижняя — просто чёрная полоса. Но я до сих пор храню этот снимок. Он научил меня ценить несовершенство.
Я поделилась воспоминаниями о бабушке, которая учила меня печь пироги.
— Она говорила, что тесто нужно чувствовать руками, а не измерять стаканами. И всегда добавляла чуть больше корицы, чем в рецепте. «Жизнь слишком коротка для точных пропорций», — повторяла она.
Даниель слушал, не перебивая, иногда задавая уточняющие вопросы. Его взгляд — внимательный, заинтересованный — заставлял меня раскрываться всё больше.
Неожиданно для себя я начинала смеяться. Искренне, легко, так, как не смеялась уже давно.
— А потом я попыталась сделать «ласточку» на физкультуре, — рассказываю я, — и вместо этого эффектно приземлилась на спину. Весь класс лежал. Учитель даже остановил урок, чтобы убедиться, что я жива.
Он захохотал:
— Представляю. Ты, наверное, тогда решила, что карьера гимнастки не для тебя.
— Точно. Зато теперь я могу поставить на место любого пятилетнего пациента, который не хочет делать прививки. Один строгий взгляд — и он уже открывает рот для градусника.
Он посмотрел на меня с теплотой:
— Ты удивительная.
Я почувствовала, как щёки теплеют, но не отвела взгляд.
В какой-то момент, сама не заметив, я рассказала о вызове к главному врачу. Слова лились сами, будто давно ждали выхода.
— Сегодня она сказала, что родители подали петицию с требованием моего увольнения. Что я «не соответствую моральному облику». Как будто я должна быть святой, а не человеком.
Его лицо мгновенно меняется. В глазах — неподдельное возмущение. Он даже слегка приподнимается на стуле.
— Что?! Это же абсурд! Как они могут… — он резко замолкает, будто осознаёт, что слишком резко. Но его искренний гнев согревает меня больше, чем любой комплимент. — Прости. Я просто… не понимаю. Как можно судить человека, не зная его?
Я пожимаю плечами:
— Видимо, им проще верить слухам, чем разбираться.
Он протягивает руку через стол и на мгновение касается моих пальцев. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, но оно будто заряжает меня энергией.
— Ты не одна, — говорит он тихо. — Даже если кажется, что весь мир против тебя.
Я смотрю на него и понимаю: сегодня, в этом уютном кафе, с этим человеком, я, наконец, чувствую, что могу выдохнуть. Что хотя бы на один вечер мне не нужно быть «врачом Амели, которую хотят уволить». Я просто Амели. Девушка, которая смеётся, пьёт кофе и чувствует, как внутри разгорается крошечный огонёк надежды.
Официант приносит десерт. Чизкейк выглядит роскошно — густой шоколадный купол, украшенный вишней и листочком мяты. Тирамису Даниеля пахнет кофе и маскарпоне. Мы едим, продолжая разговаривать — уже о мелочах: о любимых книгах, о музыке, о местах, где мечтали побывать.
— Я всегда хотела увидеть Исландию, — говорю я, откусывая кусочек чизкейка. — Эти чёрные пляжи, гейзеры, северное сияние… Как будто другой мир.
— А я мечтаю снять рассвет над Сахарой, — отвечает он. — Представь: бесконечный песок, тишина, и первые лучи солнца, окрашивающие всё в золото.
Я улыбаюсь:
— Звучит как сказка.
— Обычно сказки принято воплощать в реальность.
Наши взгляды встречаются. В его глазах — что-то новое, тёплое, почти трепетное. И я понимаю: этот вечер — не просто встреча. Это момент, когда мир, казавшийся враждебным, вдруг становится чуть добрее.
Мы вышли из кафе почти в полночь. Воздух прохладный, свежий — осень уже рядом. Над головой — россыпь звёзд, редкие фонари отбрасывают на тротуар тёплые овальные пятна света.
Даниель идёт рядом, не торопится, словно тоже не хочет, чтобы этот вечер заканчивался.
— Спасибо за сегодняшний вечер, — говорю я искренне. — Я давно так не отдыхала.
Он улыбается, и в полумраке его глаза кажутся ещё глубже, синее.
— Это тебе спасибо. За то, что позволила увидеть тебя настоящую.
Мы замедляем шаг у моего подъезда. Он останавливается, смотрит на меня, будто хочет что-то сказать, но не решается. Вместо этого просто берёт мою руку, легко, почти невесомо касается пальцами запястья.
— Если понадобится помощь… просто позвони. В любое время.
Я киваю, чувствуя, как внутри что-то теплеет.
— Хорошо.
Он делает шаг назад, улыбается ещё раз и разворачивается. Его фигура постепенно растворяется в темноте, пока не сливается с ночной улицей. Я стою ещё несколько секунд, вдыхая прохладный воздух, чувствуя странную лёгкость — будто на один вечер мне удалось сбросить тяжёлый груз.
Поднимаюсь по лестнице, открываю дверь квартиры. Внутри — тишина и уют. Сбрасываю туфли, включаю ночник, и мягкий свет заливает комнату, превращая её в маленькое убежище.
Скидываю платье, надеваю любимую пижаму, забираюсь под одеяло. Закрываю глаза, и впервые за неделю напряжение отпускает. Мысли замедляются, тело расслабляется. Я почти проваливаюсь в сон, когда…
Вибрация.
Резко открываю глаза. Телефон лежит на тумбочке, экран светится. Тянусь к нему, сердце стучит где-то в горле.
На экране — сообщение от неизвестного номера:
Я слежу за тобой.
Страх
Я проснулась от настойчивого звона будильника. Резко села в постели, ещё не до конца осознавая, где нахожусь. В висках стучало — видимо, снова спала беспокойно. Часы показывали 6:30. Ещё есть время собраться, но каждая минута сейчас казалась бесконечно тяжёлой.
В ванной я долго смотрела на своё отражение в зеркале. Бледная кожа, тени под глазами — последствия бессонных ночей. Включила воду, отрегулировала температуру и шагнула под тёплые струи. Вода стекала по плечам, смывая остатки сна, но не тревоги.
Вытершись, подошла к зеркалу снова. Нанесла лёгкий увлажняющий крем, стараясь не смотреть себе в глаза. Потом взялась за расчёску. Волосы послушно ложились в привычную причёску — аккуратный хвост. Достала из шкатулки бабушкину заколку с крошечными жемчужинами. Её прохладные грани приятно коснулись кожи, когда я закрепила прядь. Эта заколка всегда придавала мне уверенности — словно невидимая связь с прошлым, с теми временами, когда всё было проще и понятнее.
На кухне заварила зелёный чай, но пить не стала. Аппетита не было. Вместо завтрака накинула легкое пальто и вышла на улицу. Утро выдалось прохладным, воздух пах свежестью и едва уловимой горечью опавших листьев. Я шла по знакомой дороге к кофейне, засунув руки в карманы. Мысли крутились вокруг сообщения от Селесты, которое пришло ночью: «Нам нужно поговорить».
Что она хочет сказать? Извиниться? Объяснить свой поступок? Или, может, снова что-то придумать — оправдание, которое должно всё исправить? Я сжала кулаки в карманах. Злость поднималась изнутри, горячая и колючая. Как она могла? Мы дружили столько лет, делились всем — мечтами, страхами, секретами. А она взяла и выставила меня на всеобщее обозрение, словно я — просто картинка для её победы.
Кофейня встретила меня уютным теплом и ароматом свежесваренного кофе. Я заказала капучино и села у окна. Наблюдала, как люди спешат по своим делам, и думала: а каково это — жить обычной жизнью, без груза чужого осуждения? Без ежедневных взглядов, полных осуждения или любопытства. Без страха открыть соцсети и увидеть очередную порцию ненависти.
Телефон в кармане завибрировал. Снова Селеста. Я посмотрела на экран, но не стала отвечать.
Допивая кофе, я посмотрела на часы. Пора на работу. Вышла на улицу, вдохнула прохладный воздух и направилась в сторону поликлиники. Каждый шаг отдавался в голове вопросом: что дальше?
Я захожу в больницу, привычно кивая охраннику у входа. В коридорах непривычно гудят голоса — пациенты, их родственники, коллеги. Сегодня я пришла позднее, чем обычно. Я чувствую на себе взгляды, слышу приглушённые перешёптывания, но теперь они будто скользят по мне, не проникая внутрь. Раньше каждое слово ранило, будило стыд, заставляло заново переживать тот ужасный момент, когда меня увидели почти голой. Сейчас же внутри словно вырос невидимый панцирь — не идеальный, но достаточный, чтобы держаться на ногах.
Моя смена начинается. Первая пациентка — маленькая Лиза, ей шесть. Она пришла с папой, который явно не знает, как себя вести: то пытается шутить, то вдруг замолкает, бросая на меня неловкие взгляды. Я стараюсь сосредоточиться на девочке, на её симптомах, но чувствую, как его глаза скользят по мне. Это неприятно, но я научилась не показывать, что замечаю.
— Лиза, покажи, где болит? — спрашиваю я, улыбаясь.
Она указывает на горло, шёпотом жалуется на боль при глотании. Пока я осматриваю её, папа Лизы стоит в стороне, переминается с ноги на ногу, потом вдруг спрашивает:
— А вы давно работаете здесь?
Я киваю, не отрываясь от осмотра:
— Уже три года.
Он что-то бормочет в ответ, но я не прислушиваюсь. Закончив с Лизой, выписываю рекомендации и отправляю их к стойке регистрации.
Следующий пациент — мальчик лет десяти с отцом. Ситуация повторяется: пока я занимаюсь ребёнком, папа то и дело поглядывает на меня, иногда даже забывается и смотрит слишком долго. Я сжимаю зубы, но держу лицо. Это часть работы, напоминаю себе. Просто часть работы.
В перерыве я захожу в комнату отдыха и нахожу там Джулию, свою напарницу. Она уже наливает себе кофе и, увидев меня, улыбается:
— Привет! Как твои?
— Нормально, — отвечаю я, доставая свой термос. — Хотя от отцов некоторых пациентов уже голова болит.
Джулия хмыкает:
— Да, они иногда ведут себя как подростки. Не обращай внимания. Ты же знаешь, тут половина города либо тебя обсуждает, либо на тебя заглядывается.
Я вздыхаю:
— Иногда хочется надеть балахон до пят.
— Не вздумай! — она шутливо поднимает палец. — Ты и так слишком серьёзно ко всему относишься. Давай лучше расскажи, как твои дела вне больницы? Есть кто-то интересный?
Я колеблюсь, но решаю не утаивать: