— Ну, есть один журналист… Даниель. Мы пару раз встречались.
— О-о-о! — Джулия оживляется. — Рассказывай!
Но тут раздаётся звонок моего телефона — сообщение от Даниеля, как будто он почувствовал: «Привет! Надеюсь, твой день проходит лучше, чем вчера. Думал о тебе. Может, как-нибудь снова встретимся?»
Сердце чуть ускоряется, но я отвечаю сдержанно: «День как день. Но мысль о встрече радует. Давай обсудим позже?»
Только убираю телефон, как меня вызывают к главному врачу. В его кабинете царит строгий порядок: книги на полках, бумаги на столе, портрет Гиппократа на стене. Она смотрит на меня внимательно, но без осуждения.
— Амели, я поговорила с теми, кто подал петицию о твоём увольнении, — начала она. — Они немного успокоились. Но я должна ещё раз предупредить: будь аккуратнее. Один неосторожный шаг — и я уже не смогу тебя прикрыть.
Я киваю:
— Я понимаю. Постараюсь.
— Ты хороший врач, Амели. В этом городе таких мало. Я не хочу терять тебя из-за глупого скандала. Но и ты должна понимать: люди здесь консервативны. Им нужно время, чтобы принять то, что для тебя — обычное дело.
— Я постараюсь быть осторожнее, — повторяю я.
Он вздыхает:
— Хорошо. Иди работай.
Остаток смены проходит в привычной рутине: осмотры, назначения, разговоры с пациентами. К вечеру я почувствовала усталость, но она уже не такая изматывающая, как раньше.
Выхожу из больницы, вдыхаю прохладный вечерний воздух. Где-то вдали смеются дети, шумит проезжающая машина. Я достаю телефон, ещё раз перечитываю сообщение от Даниеля и улыбаюсь. Может быть, всё не так плохо. Может быть, у меня получается находить баланс между работой, сплетнями и жизнью за пределами больницы.
И, может быть, однажды этот панцирь станет не нужен.
Я уже почти дошла до остановки — оставалось всего несколько шагов по прохладному вечернему тротуару. Ветер лениво гонял по асфальту пожухлые листья, а в воздухе витал лёгкий запах дождя, будто небо только-только пролило пару капель и теперь затаило дыхание.
Я поправила ремешок сумки на плече и потянулась к карману за телефоном, как вдруг он завибрировал с такой силой, что чуть не выскользнул.
На экране высветилось имя «Селеста». Сердце невольно сжалось, будто кто-то невидимый сжал его ледяной рукой. После того, что случилось, я не была уверена, что готова с ней разговаривать. Воспоминания нахлынули волной. Я стояла, уставившись на горящую надпись, и пыталась решить — ответить или сделать вид, что не заметила. Пальцы сами нажали «принять».
— Амели, привет, — её голос звучал как всегда легко и непринуждённо, с игривой ноткой, будто ничего и не было. Ни тени напряжения, ни намёка на недавнюю ссору.
— Привет, — ответила я коротко, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Сжала телефон крепче, чувствуя, как прохладная поверхность корпуса немного успокаивает.
Повисла пауза. Я слышала её дыхание в трубке — ровное, почти беззвучное, — и мысленно перебирала варианты, как бы поскорее закончить разговор. «Я в автобусе, плохо слышно», «Сейчас занята, перезвоню», «У меня встреча через пять минут»… Но ни одна из отговорок не казалась достаточно убедительной.
— Мне нужно с тобой встретиться. Сегодня. Это важно, — сказала она без предисловий, без обычных светских формальностей. В её тоне проскользнула непривычная твёрдость, от которой по спине пробежал холодок.
Внутри всё сжалось. Я хотела отказать, найти хоть какую-то причину, но слова будто застряли в горле, скованные невидимым замком. Вместо этого я услышала собственный голос — спокойный, почти чужой:
— Хорошо. Давай встретимся.
Она продиктовала адрес — кафе на углу Пятой и Мейпл-стрит, место, где мы когда-то проводили часы за чашками какао и бесконечными разговорами. Я машинально достала блокнот, записала координаты дрожащей рукой, отметив, как чернильная точка расплылась на бумаге. Разговор закончился так же внезапно, как и начался: короткое «до встречи» — и гудки в трубке.
Пока направлялась домой, представляла нашу встречу. Мысли крутились в голове, словно листья на ветру, — хаотично, неуправляемо. Зачем она хочет встретиться? Что собирается сказать? Может, хочет извиниться? Или, наоборот, выложить обвинения? И почему я согласилась, хотя каждая клеточка моего тела кричала: «Откажи! Не ходи!»
Через полчаса я уже поднималась по лестнице в свою съёмную квартиру — два пролёта старого дома с поскрипывающими ступенями и запахом воска от паркетной мастики. Это место было моим убежищем — маленький островок спокойствия в бурлящем океане жизни. Здесь я могла быть собой: не улыбаться сквозь слёзы, не подбирать слова, не притворяться сильной.
Сбросив обувь, я прошла в ванную. Включила воду, отрегулировала температуру до приятно-тёплой, и струи дождя из душевой лейки окутали плечи. Пар медленно заполнял комнату, размывая очертания зеркала. Я закрыла глаза, позволяя воде смыть напряжение, но тревога всё ещё сидела где-то внутри — как камешек в ботинке, незаметный, но мешающий идти.
Вытершись мягким полотенцем, я долго выбирала, что надеть. Перебрала полдюжины вещей: то казалось слишком ярким, то чересчур официальным, то напоминало о днях, когда мы были неразлучны. В итоге остановилась на простых джинсах и светлой блузке — ничего вызывающего, ничего, что могло бы привлечь лишнее внимание. Глянула в зеркало: глаза немного уставшие, с тенью недосыпа, но в целом выгляжу нормально. Даже улыбнулась своему отражению — криво, неуверенно, но это уже что-то.
Телефон пискнул — пришло сообщение с уточнением места встречи. Я открыла карту, и сердце ухнуло вниз. Бар-клуб «Эклипс». Конечно, куда же ещё. Место, где всё и началось — наша первая вечеринка, её смех, мой неловкий танец под громкую музыку. Я сглотнула, чувствуя, как внутри всё похолодело. Это не случайность. Она выбрала его намеренно.
Вызов такси занял пару минут. Всю дорогу я смотрела в окно, пытаясь собраться с мыслями. Город зажигался огнями: витрины магазинов вспыхивали разноцветными гирляндами, фонари рисовали на асфальте причудливые узоры, а люди спешили по своим делам — смеялись, разговаривали, обнимались. Обычная вечерняя суета, такая далёкая от моего внутреннего хаоса. А я ехала навстречу разговору, которого так боялась, — как солдат на поле боя, не зная, выживет ли.
Когда такси остановилось у ярко освещённого входа, я на секунду замерла. Взгляд скользнул по неоновой вывеске, по силуэтам прохожих. Глубокий вдох — воздух с привкусом бензина и предосенней сырости. Выдох. Пора.
Я толкнула тяжёлую дубовую дверь, и меня окутал густой, тёплый воздух бара. Внутри царил приглушённый свет — лишь редкие лампы над столиками пробивались сквозь табачный туман, которого, к счастью, уже почти не было: в Британии с этим строго. Но дух старого паба остался: тёмные деревянные балки на потолке, потёртые кожаные диваны вдоль стен, массивные столы с царапинами, хранящими истории десятков лет.
Бар был полон — несмотря на то, что завтра рабочий день, люди тянулись сюда, словно искали убежища от сырости, пропитавшей улицы. У стойки толпились мужчины в рубашках с закатанными рукавами, смеялись, перекрикивая приглушённый рок из динамиков. За дальними столиками парочки шептали что-то друг другу, склонившись через кружки с элем.
И вот я увидела её.
Селеста сидела у окна, за маленьким круглым столиком, на котором дрожал огонёк свечи в грубом стеклянном подсвечнике. Она выглядела так, как всегда: безупречная укладка, яркий макияж, платье, которое, казалось, шили специально для того, чтобы ловить взгляды. Она была красива — раздражающе красива, как картина, которую ты ненавидишь, но не можешь перестать разглядывать.
Но сегодня что-то было не так. Её поза — обычно такая царственная, с идеально прямой спиной — казалась напряжённой. Пальцы нервно теребили ножку бокала, а взгляд, обычно уверенный и чуть насмешливый, сейчас скользил по лицам посетителей, будто она искала кого-то или, наоборот, боялась увидеть.
Мне стало не по себе.
Я медленно двинулась к её столику, каждый шаг давался с трудом. Внутри всё сжималось от смеси гнева, обиды и — чего уж скрывать — тревоги. Я до последнего не хотела верить, что она специально выложила те снимки. Мы дружили столько лет… Неужели она могла?
Подойдя ближе, я заметила, как её глаза на мгновение расширились, когда она меня увидела. Она тут же попыталась скрыть волнение, натянула привычную улыбку, но я успела уловить этот миг — миг настоящей, неприкрытой растерянности.
— Селеста, — мой голос прозвучал тише, чем я планировала. Я остановилась у столика, не решаясь сесть.
Она подняла на меня взгляд — и в нём было что-то новое. Не высокомерие, не игра, а… страх? Вина? Я не могла понять.
— Амели, — она кивнула, указывая на стул напротив. — Садись.
Я опустилась на сиденье, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. Запах её духов — сладкий, навязчивый — ударил в нос, и я невольно вспомнила, как мы вместе выбирали этот аромат в парижском бутике. Тогда она смеялась, говорила, что он будет напоминать ей о лете. Теперь он казался мне ядовитым.
Молчание повисло между нами, тяжёлое, как свинцовая завеса. Я смотрела на неё, пытаясь прочесть правду в её глазах, но она, как всегда, была мастером маскировки.
— Ты хотела поговорить, — наконец произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Так говори.
Я смотрела на Селесту и не могла поверить своим глазам. Она сидела передо мной — всё такая же безупречная, словно сошла с обложки глянцевого журнала, а в руках — конверт, от вида которого у меня сжалось сердце.
— Амели, — начала она, протягивая конверт. Её голос звучал непривычно мягко, почти робко. — Я хочу поделиться с тобой. Это часть моего выигрыша. Без тебя я бы не победила. Твоя чувственность… она зацепила всех. Именно благодаря тебе меня заметили.
Я невольно задержала дыхание, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. Кровь прилила к лицу, а в груди застучало так громко, что, казалось, это слышно окружающим.
— Ты что, пытаешься меня купить? — мой голос прозвучал резче, чем я хотела. Я сжала кулаки, стараясь сдержать эмоции. — Эти деньги… они ничего не исправят, Селеста. Ничего!
Она вздрогнула, словно от удара, но не отступила. Её пальцы крепче сжали конверт, а улыбка на секунду дрогнула, обнажив уязвимость, которую она так старательно скрывала.
— Я знаю, что это не компенсация, — быстро заговорила она, глядя мне прямо в глаза. — Это просто… просто знак того, что я понимаю, насколько виновата. Я слышала, что на тебя обрушилось после тех снимков. Коллеги шептались, начальство вызывало на разговор… Я хотела написать, хотела помочь, но… не нашла в себе сил.
В её глазах мелькнула искренняя боль, и на секунду я заколебалась. Воспоминания нахлынули волной: осуждающие взгляды коллег в больнице, дрожащий голос начальницы во время разговора, вынужденный переезд из родительского дома, который я так любила…
— Не нашла сил? — я почти выкрикнула это, и мой голос эхом отразился от стен бара. — А подумать о последствиях ты вообще не пыталась? Теперь я могу потерять работу! Мне пришлось уехать из дома! Всё из-за тебя, Селеста!
Она опустила глаза, сжимая конверт в руках так сильно, что побелели костяшки пальцев. Несколько секунд молчания повисли между нами, тяжёлые, как свинцовые гири.
— Я знаю. И я бесконечно извиняюсь. Да, я сделала это ради победы. Но я никогда не хотела, чтобы ты пострадала. Честно. — Она подняла взгляд, и в её глазах стояли слёзы. — Я каждый день думала о том, как всё вышло. Представляла, что ты чувствуешь… и не знала, как подойти.
Мы замолчали. В баре играла тихая джазовая мелодия, вокруг смеялись посетители, кто-то оживлённо обсуждал планы на выходные. А мы сидели посреди этого беззаботного мира, погружённые в свой тяжёлый разговор. Я смотрела на неё и пыталась понять: это искренность или очередная игра?
Вдруг я заметила, как дрожат её руки. Конверт чуть не выпал, и она судорожно подхватила его. И в этот момент что-то во мне дрогнуло. Она выглядела такой потерянной, совсем не похожей на ту уверенную победительницу, которую все видели на конкурсе.
— Ладно, — выдохнула я, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Я опустилась в кресло. — Давай просто… поговорим. И, знаешь, может, закажем что-нибудь покрепче?
Селеста кивнула, и в её глазах блеснули слёзы. Она села, аккуратно положив конверт на стол, но не отпуская его из виду.
— Алкогольные коктейли? — неуверенно предложила она, пытаясь улыбнуться. — Здесь, кажется, хорошие миксы.
— Да, — я слабо улыбнулась в ответ. — И не один.
Мы заказали коктейли — яркие, многообещающие, с зонтиками и вишенками. Первый выпили почти залпом, не говоря ни слова. Второй — уже медленнее, начиная осторожно касаться болезненных тем.
— Я так боялась, что меня не заметят, — тихо призналась Селеста, крутя в руках соломинку. — Все эти годы я работала, совершенствовалась, но оставалась в тени. А тут такой шанс… Я подумала: одна твоя история в снимках, и всё изменится.
— А обо мне ты подумала? — я посмотрела на неё, но уже без гнева, скорее с печалью. — Я ведь доверяла тебе. Мы были подругами.
— Знаю. И это самое ужасное. — Она опустила голову. — Я оправдывала себя тем, что ты сильная, что справишься. Но теперь вижу, как ошибалась.
С каждым глотком, с каждым словом напряжение между нами таяло. К третьему коктейлю мы уже смеялись над тем, как нелепо всё вышло. Селеста рассказывала, как пряталась за кулисами перед выходом, как у неё подкашивались ноги от страха. Я делилась тем, как пыталась справиться с волной негатива, как искала способы сохранить работу, переписывая резюме ночами.
— Знаешь, — сказала я, глядя в свой почти опустевший бокал, — я всё ещё злюсь. Но… я понимаю, что ты не хотела причинить мне вред. Ты просто хотела победить.
— Спасибо, — тихо ответила она, и её голос дрогнул. — Этого уже много. Я не жду, что ты простишь меня сразу. Но я хочу исправить то, что натворила.
Мы допили коктейли и заказали ещё по одному. На этот раз — чтобы отметить начало нового этапа. Не дружбы, нет. Но хотя бы понимания. И прощения.
Я посмотрела на Селесту и неожиданно для себя улыбнулась — по-настоящему, без тени напряжения.
— Знаешь, — сказала она, поймав мой взгляд, вставая и протягивая мне руку, — давай забудем обо всём хотя бы на пять минут. Пойдём танцевать?
Я удивлённо подняла глаза на нее, потом нерешительно улыбнулась в ответ. Мы вышли на небольшую площадку, где уже двигались в ритме музыки несколько пар. Свет приглушили, в воздухе витал аромат коктейлей и тёплого дерева, а из динамиков лилась плавная мелодия — что-то джазовое, с глубоким басом и переливами саксофона.
Сначала мы просто стояли, привыкая к пространству и музыке. Потом Селеста сделала первый шаг, слегка покачивая бёдрами в такт. Я последовала за ней — сначала робко, потом всё увереннее. Мы не пытались исполнять сложные па, просто чувствовали музыку и друг друга.
Я закрыла глаза, отдаваясь ритму. Тело двигалось само: плавные повороты, лёгкие взмахи руками, шаги вперёд-назад. Селеста подхватила мой настрой — её движения стали свободнее, она начала импровизировать, то отступая, то приближаясь, словно вела со мной безмолвный диалог. Мы смеялись, когда сбивались с ритма, и снова находили его, переплетая движения.
В какой-то момент я ощутила невероятное облегчение — будто все слова, обиды, недосказанность растворились в музыке. Я чувствовала, как уходит тяжесть из плеч, как дыхание становится ровнее, а мысли — яснее. Мы кружились, то сближаясь, то отдаляясь, словно две части одного целого, наконец нашедшие друг друга.
Но вдруг… Я замерла на полудвижении. По спине пробежал холодок. Где-то сбоку, в полумраке, мелькнул блик — словно от объектива камеры. Я резко повернула голову, пытаясь разглядеть источник, но вокруг были только танцующие силуэты.
Музыка продолжала играть, но я уже не могла сосредоточиться. Ощущение, что за нами наблюдают, стало невыносимым. Голова закружилась — то ли от коктейлей, то ли от внезапного приступа тревоги.
— Селеста, — я схватила её за руку, прерывая танец. — Нам нужно уйти.
Она посмотрела на меня с недоумением, но, увидев моё лицо, не стала задавать вопросов. Мы быстро прошли через зал, оставив позади яркие огни и весёлую суету. На улице прохладный ночной воздух немного привёл меня в чувство.
— Что случилось? — тихо спросила Селеста, когда мы остановились у обочины.
— Мне показалось… — я запнулась, пытаясь подобрать слова. — Кто-то снимал нас. Там, в баре.
Она нахмурилась, потом кивнула:
— Понятно. Давай просто поедем домой. Можно я позвоню тебе на выходных? Просто чтобы узнать, как ты.
Я посмотрела на неё, на эту женщину, которая когда-то была моей подругой, а потом стала причиной моих бед. И кивнула.
— Позвони.
Я проснулась от пронзительного, почти режущего слух звона будильника. Резкий звук ворвался в сознание, заставляя вздрогнуть и тут же пожалеть об этом — голова взорвалась тупой, пульсирующей болью. Казалось, будто внутри неё устроили масштабную стройку: молотки стучат в такт неумолимому ритму, дрели визжат, а тяжёлые предметы с грохотом падают на бетонный пол. В висках нарастал глухой, монотонный стук, от которого темнело в глазах. Во рту царила настоящая пустыня Сахара — сухость сковывала язык, делала каждое движение челюстью мучительным.
«Два дня… всего два рабочих дня, а потом выходные», — мысленно повторяла я, словно мантру, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Эти слова должны были придать сил, но вместо этого лишь подчёркивали изнуряющую тяжесть состояния. Я лежала, уставившись в потолок, и боролась с собой — с каждым мгновением победа над собственным телом казалась всё менее вероятной.
С огромным трудом, преодолевая сопротивление каждой мышцы, я заставила себя подняться. Тело будто налилось свинцом: руки и ноги двигались медленно, неохотно, будто принадлежали кому-то другому. Пошатываясь, я поплелась в ванную, едва различая очертания предметов в полумраке раннего утра.
Зеркало встретило меня неприглядной реальностью. Отражение выглядело так, словно пережило стихийное бедствие: глаза припухли и покраснели, под ними залегли тёмные круги, кожа приобрела болезненно-бледный оттенок. Волосы, обычно аккуратно уложенные, превратились в спутанное воронье гнездо — пряди торчали в разные стороны, некоторые прилипли к лицу. Я провела рукой по лицу, пытаясь стереть следы бессонной ночи, но это не помогло.
Включив холодную воду, я подставила ладони под струю и плеснула себе в лицо. Освежающая волна ненадолго привела в чувство: кожа покрылась мурашками, а сознание чуть прояснилось. Но гул в голове не утихал — он лишь слегка приглушился, оставшись фоновым сопровождением моего утреннего кошмара.
Память работала фрагментами, словно сломанный проектор, выдающий случайные кадры. Перед глазами вспыхивали яркие образы: заливистый смех Селесты, пульсирующие огни танцпола, громкая музыка, от которой дрожали стены, вихрь танцующих людей. Потом — такси, мелькающие в окне огни города, разговор… Тот самый разговор, которого я так долго избегала. Наконец-то честный, открытый, без масок и недомолвок. Мы всё прояснили, сняли груз недопонимания, который давил на нас. Это принесло облегчение — лёгкое, почти невесомое чувство свободы.
Но поверх этой хрупкой радости лежало привычное чувство тревоги. Оно стало моим постоянным спутником в последние дни, словно тень, следующая по пятам. Я не могла точно определить его источник, но оно сжимало грудь, мешало дышать полной грудью, заставляло настороженно оглядываться по сторонам.
Собрав волю в кулак, я начала собираться на работу. Каждое движение требовало усилий: натянуть любимую блузку оказалось испытанием, застёгивать пуговицы — почти подвигом. Юбка послушно обвила бёдра, пальто добавило немного тепла и ощущения защищённости. В последний момент я схватила сумку, бросила взгляд на зеркало — и сердце упало, словно сорвалось с обрыва.
Бабушкина заколка, та самая, с маленьким сапфиром, осталась на тумбочке. Я помнила, как положила её туда вечером, намереваясь взять утром. Теперь она лежала там, холодная и безмолвная, словно предупреждая о чём-то. Плохой знак. Очень плохой. Я заколебалась, раздумывая, стоит ли вернуться за ней, но время поджимало — опоздание только усугубило бы ситуацию. С тяжёлым вздохом я вышла из квартиры.
Дорога на работу превратилась в мучительный марафон. Каждый шаг отдавался пульсацией в голове, будто маленькие молоточки били по вискам в унисон с шагами. Холодный ветер пронизывал до костей, заставляя вжимать голову в плечи и кутаться в пальто. Мысли крутились вокруг прошлой ночи, безжалостно воспроизводя сцены, которые я хотела бы забыть.
«Ну почему я не остановилась на втором коктейле? Почему не ушла раньше?» — корила себя я, чувствуя, как стыд обжигает изнутри. Воображение рисовало картины: я, потерявшая контроль, смеющаяся слишком громко, танцующая слишком безудержно. Эти образы смешивались с реальностью, делая каждый шаг ещё тяжелее.
В больнице всё пошло ещё хуже. Я едва успела повесить пальто на крючок, как уловила перешёптывания за спиной. Голоса были тихими, но отчётливыми — словно шелест листьев в безветренный день. Коллеги опять бросали косые взгляды, кто-то тихо хихикал, прикрывая рот ладонью. Их лица выражали смесь любопытства и осуждения, и от этого становилось не по себе.
«Неужели до сих пор обсуждают историю с « голым врачом»? — думала я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок.
Я попыталась сосредоточиться на работе, но внимание рассеивалось, словно дым на ветру. Каждый шорох заставлял вздрагивать, каждый взгляд — ощущать себя под прицелом невидимых камер. Но правда оказалась куда страшнее моих опасений.
Около полудня в кабинет влетела Джулия. Её лицо было бледным, глаза широко раскрыты, а в руке она сжимала телефон, словно он мог обжечь её.
— Амели, ты видела? — её голос дрожал от смеси шока и любопытства, прорываясь сквозь гул в моей голове.
Я молча посмотрела на неё, не понимая, о чём речь. Она поднесла телефон ближе, и мой взгляд упал на экран. Там была я. Пьяная, раскрасневшаяся, с безумным блеском в глазах. Танцующая под улюлюканье толпы. Камера тряслась, но лицо было видно отчётливо: я кривлялась, махала руками, пыталась сделать что-то вроде сальто… и с грохотом падала в объятия незнакомых людей.
Мир рухнул. Время остановилось. Звуки стихли, оставив лишь бешеный стук сердца в ушах. Я словно выпала из реальности, наблюдая за происходящим со стороны.
— Это… это не я, — прошептала я, хотя понимала: отрицать бессмысленно. Изображение было слишком чётким, слишком узнаваемым. Это была я — но другая, чужая, потерявшая контроль.
— Вирусняк уже в соцсетях, — добавила Джулия, глядя на меня с жалостью, которая резанула больнее любого упрёка. — Тысячи просмотров. Комментарии сыплются как из рога изобилия.
Весь день я работала как в тумане. Руки дрожали, слова пациентов доносились словно сквозь вату. Я кивала, улыбалась, пыталась сосредоточиться, но мысли крутились по одному и тому же кругу: «Как? Почему именно сейчас? Почему я не контролировала себя?»
Каждый взгляд коллег казался осуждающим, каждый шёпот — обвинением. Я вновь чувствовала себя выставленной на показ, словно насекомое под микроскопом. Работа, которая обычно приносила удовлетворение, превратилась в пытку. Я ошибалась в мелочах, забывала важные детали, теряла нить разговора.
А потом пришло сообщение. Экран телефона вспыхнул, выведя меня из оцепенения.
«Амели, это правда ты на видео? Может, это ИИ или монтаж? — писал Даниель. Его слова звучали осторожно, но в них читалось разочарование. — Если это ты, то, может, объяснишь? Мне важно понять».
Пальцы дрожали, набирая ответ. Я хотела солгать, придумать оправдание, но слова сами сложились в признание.
«Да, это я. Я перепила. Была счастлива из-за примирения с Селестой, потеряла бдительность. Прости», — напечатала я и нажала «отправить», чувствуя, как сердце сжимается в ожидании ответа.
Он промолчал. Три точки появлялись и исчезали, но сообщение так и осталось без ответа. Эта тишина была хуже любых слов.