Веселый ветер. Записки мореплавателя
Насколько я понял, в отпусках он не только отдыхал, но еще и фарцевал у «Альбатроса», валютного магазина для моряков, где торговля шла на чеки ВТБ. Высокого роста, плотного телосложения, с аккуратным пивным животиком, Гришка еще и носил усы, которые топорщились во все стороны. Гришкины усы отражали настроение хозяина. В боевом настроении он их закручивал вверх, а когда случался облом или, когда волновался, он их периодически приглаживал рукой вниз. Операции в сфере купли-продажи были его любимым детищем, но, кроме этого, его радовали и другие мирские наслаждения. Гришка любил выпить и любил женщин. Причем именно в такой последовательности: торговые операции – выпивка – женщины. За Катериной он начал ухаживать сразу, причем у всех на виду, никого не стесняясь. Это выглядело так:
– Катюша, приходи сегодня ко мне после вахты. Посидим, выпьем, я тебе подарю пару банок осетрины. – говорил Гришка, обнимая Катерину за осиную талию. Катька носила черную кожаную мини-юбку и кофту оверсайз с широкими черно-зелеными полосами, купленную в «Альбатросе», и выглядела очень привлекательно.
– Гришка, отстань! Во-первых, ты женат. – заводила Катька свою извечную песню – А, во-вторых, я за эту осетрину сама в состоянии заплатить.
– Катенька, ну приходи просто так. Я тебя не разочарую.
– Иди ты в баню! – говорила Катерина и снимала наглую Гришкину руку с талии.
Тогда Гришка начинал рукой приглаживать разлетевшиеся во все стороны усы и становился похож на обиженного мальчишку. Все это вызывало откровенный смех всех присутствующих.
Тем временем наш пароход неумолимо двигался в направлении Италии. В общей обстановке на судне я начал замечать некоторую напряженность. Со мной как-то фамильярно начал общаться третий механик, который работал на пароходе давно и был председателем судового профсоюзного комитета, а вслед за ним и другие члены судового комитета, состоявшего в основном из членов машинной команды. Нет, ничего конкретного не происходило, но в воздухе витало нечто непонятное и враждебное. Первый пока никак себя не проявлял. На мостик, как они это любили делать, не являлся, никаких мероприятий типа партсобраний или политинформаций не проводил. Сидел тихо, как мышка и общался только с третьим механиком.
Мы с Мастером, конечно, все это обсуждали. Платов любил приходить ко мне на вахту с 16:00 до 20:00. Он разваливался в капитанском кресле и заводил какую-нибудь беседу или рассказывал что-то из своего опыта. Он раньше работал на «Магнитогорске», новом специализированном судне типа «ро-ро» (судно с горизонтальным способом погрузки для перевозки накатной техники), с известным капитаном Евстратовым, который явно оказал на него сильное влияние. В основном это были такие штампы типа «как надо становиться на якорь», или «как надо выстраивать отношения с первым помощником капитана», и тому подобна хрень. Мне подобные наставления казались весьма сомнительными, но сам Платов верил в это безоговорочно. И, конечно, мы говорили о политике. В то время только ленивый не говорил о политике. Первый Съезд народных депутатов СССР смотрела вся страна в режиме on-line как остросюжетный детектив. Это был глоток свежего воздуха. Неожиданно с экрана пошло что-то искреннее, еще наряду с официозом, но уже откровенное и долгожданное. Вот мы с Платовым и обсуждали пути развития страны и наше место во всем этом. А заодно и наши производственные вопросы. Меня тогда избрали секретарем судовой парторганизации по принципу «молодой старпом, пускай отдувается». И Платов как-то спросил:
– Леонид Павлович, а почему вы как секретарь не проводите партийных собраний?
– А что, надо?
– Партийные собрания — это тоже фактор влияния на судовые дела. – выдал Платов мысль, явно навеянную капитаном Евстратовым.
– Знаете, если я соберу партийное собрание, то первым вопросом повестки дня будет заявление секретаря парторганизации о выходе из партии. – ответил я. Платов глубоко задумался и сообщил,
– Леонид Павлович, вы ведете себя как тайный агент, заброшенный в партийные ряды вражеской разведкой.
– Евгений Владимирович, люди выходят из Партии, кладут на стол партбилеты, какие могут быть собрания в такой обстановке? Потом, понятно же, что мы вступали в Партию чисто из карьерных, а не из идейных соображений. Отсюда и сходство с вражеским разведчиком. Между прочим, уже конторы появляются, которые вербуют на западный флот. Там платят раз в пятьдесят больше. Вы не хотите пойти?
– Мне пока не предлагали. – сказал Платов уклончиво. – Давайте-ка еще кофе выпьем.
Кстати, пока мы стояли в Выборге, Платов сгонял в Пароходство и выбил оплату «стропинга» за предыдущий рейс. Аж 4000 рублей чеками ВТБ. Деньги тут же заказали и выплатили экипажу. Руководители работ — Мастер, Дед, боцман и я получили по 5% от общей суммы, согласно инструкции о выплате вознаграждения за дополнительные работы, а остальную сумму распределили поровну между всеми членами экипажа. Получилось по 128 рублей на брата. Это было немало, и мы надеялись, что наметившееся недовольство поутихнет. Но не тут-то было.
В Салерно мы встали на якорь на внешнем рейде в ожидании причала. И в один прекрасный день было объявлено, что после ужина в столовой команды состоится общесудовое профсоюзное собрание. Собрание проводилось по инициативе судового комитета. Мастер, Дед и я узнали о нем только из объявления. Первым слово взял третий механик. Сначала он долго и нудно говорил о повышении роли трудовых коллективов во всесоюзном масштабе, а потом плавно перешел к критике действий судовой администрации. Вслед за ним выступили и другие члены судового комитета из мотористов. Ничего нового мы не услышали, опять про то, что работы много, а тут еще и груз нужно крепить в нерабочее время, про то, что деньги распределяют несправедливо, почему буфетчица, которая прохлаждалась у трапа, получила, как другие, а Сэконд вообще не участвовал в работах и тоже получил, как все. И опять про тяжелую судьбу советского моряка и маленькие зарплаты. В общем все, как обычно, но была в их речах какая-то уверенность, которой не было до сих пор. Чувствовалось, что кто-то их направляет, кто-то манипулирует марионетками из-за кулис. И было ясно кто. Первый сидел тут же, рядом с третьим механиком, но сидел, как всегда, тихо и сам слова не брал. И все равно было понятно, что вождем возмущенного пролетариата является именно он. Пассаж про буфетчицу был явно с намеком, что, мол, спит, видимо, с капитаном или старпомом, вот ей и перепадают всякие сладкие коврижки. Самое возмутительное, что все претензии были высосаны из пальца. Отношения в экипаже были вполне нормальные, никто никого не притеснял. И Мастер, и Дед были вполне адекватные. Штатный Дед, правда, находился в отпуске, вот мотористы и разошлись не на шутку.
В общем, меня все это достало, я возмутился и вытащил шашку наголо. Я сказал, что это свинство. Да, да. Именно свинство и наглость. Что судно, является объектом повышенного риска, и для обеспечения безопасности экипажа, судна и груза иногда требуется помощь всех. Что Устав еще никто не отменял. Я сказал, что их претензии направлены не на улучшение рабочей атмосферы на судне, а на то, чтобы работать поменьше, а получать побольше. Я сказал, что этого не будет, и что тот, кто работать не желает, пусть не рассчитывает на достойное вознаграждение. Что администрация действует в соответствии с существующими положениями и ничего не нарушает, и что они прекрасно это знают. Моряки, а боятся труда. Затем я вспомнил того же капитана Сильвера и добавил его словами: «И как только ваши мамаши отпустили вас в море?! В море!»
Мотористы возмущенно загалдели. Платов сидел на стуле и с удивлением наблюдал за происходящим. Он был довольно крупным мужчиной с редкими светлыми волосами. На голове у него периодически возникал небольшой хохолок, который делал его похожим на мальчишку-школьника. Сейчас это сходство несколько усилилось. Недоумение на его лице было сродни недоумению товарища Саахова из кинофильма «Кавказская пленница», мол, ничего не сделал, только вошел.
Тем временем собрание совсем перешло в перепалку. В бой вступил боцман и сказал что-то обидное и нецензурное в адрес старшего моториста. Гвалт усилился. Тогда Мастер встал и заявил,
– Ничего конструктивного я не услышал. Работать будем, как и раньше. Недовольные могут подать заявления о списании, и я постараюсь, чтобы их удовлетворили в первом советском порту. – После этого он вышел из столовой команды. Собрание закончилось. Никакой резолюции, понятное дело, принято не было. Но вызов был брошен, а карты раскрыты.
Позже мы, немного взволнованные, сидели у Мастера в каюте и пили водку.
– У меня такое ощущение, что нас скоро будут кидать за борт, как офицеров в феврале семнадцатого.
– Да ладно, Леонид Павлович, не преувеличивайте.
– Я просто не понимаю, зачем все это, чего они хотят добиться?
– Я тоже, честно говоря, не понимаю. Но постарайтесь быть поаккуратнее. Могут спровоцировать на что-то, а потом жалобу написать в Отдел кадров. Вам это надо?
Кстати, пока наш пароход стоял на рейде Салерно в ожидании причала, в Москве состоялся третий Съезд народных депутатов СССР. На Съезде была отменена 6-я статья Конституции, говорившая о руководящей роли партии. Для нас это означало, что с институтом первых помощников покончено.
Страна Италия, как всегда, была солнечной и шумной. Чтобы попасть из порта в город надо было пересечь автостраду, забитую автомобилями. Они двигались в три ряда в каждую сторону и время от времени сигналили о чем-то друг другу. Визг кранов в порту и сигналы машин создавали шумовой фон, который, как мне казалось, отражал беспокойный итальянский характер. На борт явился знакомый мне по предыдущему заходу итальянец. На его визитке было написано —Сальваторе Леоне, бизнесмен. Сальваторе занимался всем, что приносит деньги. Это был второй Гришка Раскопаев, только в итальянском обличье. Бизнесмен Сальваторе скупал старую сепарацию (обломки досок, которые использовались для крепления груза и оставались в трюмах после выгрузки), советскую оптику, фотоаппараты, «Командирские» часы с красной звездой, часы и товары с олимпийской символикой и многое другое. Рассказывали, что на некоторых судах продавали казенные бинокли и даже секстаны. С Гришкой они сразу нашли общий язык. Сальваторе заявил, что он еще может выступить в качестве шипчандлера и обеспечить судно продовольствием. Нам как раз требовалось пополнить запас овощей и фруктов, и мы обсуждали все это у меня в каюте. Сальваторе заметил на столе коробок спичек. Это был обычный советский спичечный коробок, деревянный, с бумажной этикеткой и с внушительными деревянными спичками. В Италии дороговизна древесины не позволяла выпускать такие образцы, и все спички были картонными. К тому же население пользовалось зажигалками.
—Чиф, а таких спичек у вас много? Я бы взял. — спросил Сальваторе, и один его глаз стал мерцать каким-то голубым сиянием, видимо в предвкушении добычи.
— Григорий, у нас много спичек?
— Да почти две упаковки, — ответил Гришка и начал закручивать усы вверх, предвкушая выгодную торговую операцию. Спички были собраны в упаковки по 1640 коробков в каждой. Одна упаковка была начата. Но моряки тоже пользовались пластмассовыми зажигалками, и спички расходились медленно. Этого запаса судну хватило бы на несколько лет. В результате недолгих переговоров одна упаковка была продана итальянскому бизнесмену по 100 лир за коробок, вместе с часами и парой фотоаппаратов с олимпийской символикой, купленных в Выборге. Довольные сделкой и друг другом, Гришка и Сальваторе погрузили спички в автомобиль и поехали на рынок за продуктами. К их возвращению у трапа стояла комиссия из членов судового профсоюзного комитета, специально созданная для проверки закупок на предмет злоупотреблений. Это был неожиданный ход со стороны противника. Матросы выгружали продукты из машины, носили их в артелку, а старший моторист и токарь, члены комиссии, сверяли их количество со счетом. Опять получалось, что матросы работают, а члены комиссии с бумажками стоят.
—Гришка, ты там ничего не нахимичил? — спросил я, когда выдался удачный момент.
— Нахимичил, конечно. Но немного. Они не докопаются.
И действительно, комиссия нарушений не выявила.
Выгрузка баланса продолжалась восемь дней. Напряженная обстановка в экипаже, наличие левой валюты и дешевизна алкоголя способствовали и так постоянному желанию выпить и расслабиться. Пили либо дешевое молодое красное вино, либо бренди «Vecchia Romagna» (Старая Романья), вполне приличное и недорогое итальянское бренди. Сразу за автострадой, проходившей вдоль порта, начинался центр города. Большая пешеходная улица с множеством бутиков была дорогой для «шоппинга», но вполне доступной для «зыринга». Сразу за ней шла улочка с множеством погребков и открытых кафе со столиками на улице. Как-то мы с Сэкондом зашли в один из таких погребков. За стойкой сидел Гришка, распустив усы, и пытался объяснить девушке-бармену, что бренди ему надо налить не на два пальца, а полный стакан. Девушка не понимала и все время спрашивала,
—Con ghiaccio? (Это звучало как «коньячо»)
—Си, си, — отвечал Гришка. — Коньячо, и побольше. — При этом он показывал на большой стакан, стоящий в баре. Итальянка взяла этот большой стакан, насыпала в него льда под завязку, а коньяка налила все-равно на два пальца. Как положено в Италии. Вернее, в Италии вообще не положено употреблять крепкие напитки в дневное время.
—Ни хрена не понимает, дура, —сказал Гришка сам себе, достал деньги и расплатился.
— Гриша, это ты ее не понимаешь. «Ячо» (Ghiaccio) — по-итальянски «лед». Она тебя спрашивала: «Со льдом?» — объяснил я, подойдя к стойке. Мы с Куликом тоже заказали «коньячо», но без льда.
В один прекрасный вечер я вышел к трапу и увидел необычную картину. Гришка и матрос Веткин приближались к судну, волоча за собой по пластмассовому стулу. Очевидно из тех, что стоят на улице у кафе. За ними семенил толстенький итальянец и что-то громко кричал вслед. В общем, ситуация была понятной. Стащили по пьяни стулья из кафе, а хозяин бежит и требует свое имущество обратно. «Зачем ему эти стулья, — подумал я — на дачу, что ли?» Пришлось вмешаться, успокоить хозяина и отправить этих балбесов отнести стулья назад.
В другой раз я также вышел к трапу и увидел, как Гришка с Веткиным грузят на борт какие-то доски красно-коричневого цвета. Один подает доски с причала, а другой принимает их на палубе. Пакеты с похожими досками, выгруженными с другого судна, стояли на терминале неподалеку.
— Гриша, чем это вы занимаетесь?
— Это красное дерево, Палыч. Стоит бешеные деньги. Мы сейчас немножко себе отгрузим. Они не обеднеют.
— А ты что, краснодеревщик? Что ты с ним делать будешь?
— Палыч, ты не понимаешь. Я его реализую в Питере. Долю тебе.
Опять пришлось вмешиваться и отправлять их, чтобы отнесли доски обратно, пока карабинеры, охранявшие терминал, ничего не заметили. Халява опять накрылась. Гришка сразу же принимал обиженный вид и начинал гладить усы сверху вниз. В эти минуты он был очень похож на голубого воришку Альхена из «Двенадцати стульев» —Он воровал и ему было стыдно. Но, слава богу, не бунтовал и подчинялся.
Перед окончанием выгрузки Сальваторе Леоне пригнал к борту огромный грузовик, на который мы выгрузили старую сепарацию. Иначе все равно пришлось бы ее выкидывать в море. Оставшиеся хорошие доски боцман отобрал себе, а остальной мусор отгрузил на подъехавшую фуру. Сальваторе был просто счастлив, и я представил, как он сидит где-нибудь у себя на складе, или в гараже и сортирует эти обломки, отбирая те, которые получше в одну кучу, а глаз у него мерцает синим сиянием. Кстати, Сальваторе не пожлобился и отвалил за старую сепарацию триста тысяч лир.
Из Салерно мы уходили грузить удобрения в Северную Африку, в Тунис. Короткий переход — двое суток, и опять постановка на якорь в ожидании причала. «Что-то мы в этом рейсе подолгу на якоре болтаемся», — подумал я. Долгие стоянки на рейде ломали все показатели, а вместе с ними и надежду на получение валютной премии. Да и без того тяжелые отношения в экипаже становились еще более напряженными. На восьмые сутки ожидания я спустился после вахты к себе в каюту, а там сидит Катерина и ревет.
— Катя, что случилось?
— Я убиралась у первого, — всхлипнула она. — А он… а он…
— Ну что он?
— Приставал. Сказал, что напишет на меня докладную в кадры, если … Ну вы понимаете…
— Ладно, успокойся. Не напишет. Разберемся. — Я достал бутылку «Vecchia Romagna», налил себе и Катерине. — Давай, выпей и иди работай. Ужин же еще не закончен.
— У него там пылесос остался. Я боюсь за ним идти.
Прежде чем разбираться с первым и с пылесосом, я решил пойти поужинать. Сижу в кают-компании, ужинаю, открывается дверь, входит первый и садится на свое место как ни в чем не бывало. По старой традиции при входе в кают-компанию принято спрашивать разрешения у капитана или в его отсутствие — у старпома. Первый никогда этого не делал. Видимо, считал ниже своего достоинства. «Ладно», — подумал я, а вслух сказал, что использовать служебное положение, добиваясь благосклонности дамы низко и недостойно офицера. И тем более комиссара, который должен быть примером для всех. Что у нас на пароходе такое обращение с дамами не принято и не позволено даже пламенным революционерам-демократам. Эх, жаль я тогда не знал слова «харрасмент». Оно бы тогда очень подошло. Но и так получилось сильно. В кают-компании еще присутствовал второй механик, Сэконд и электромеханик. К кому я обращаюсь, было понятно. Первый даже не доел котлету, тряхнул бородой, зыркнул на меня, как на врага и вылетел из кают-компании.
— Победила молодость. — с восхищением сказал Аркаха. Все заржали. Но оставалось решить еще вопрос с пылесосом.
Поднявшись после ужина на палубу выше, я подошел к каюте первого, но даже не успел постучать. Он выскочил из каюты, как будто меня ждал, схватил за грудки и начал что-то нести, типа: «Щенок! Ты у меня дождешься!» Но драки не произошло. Я сильно толкнул его в грудь, освободился от захвата, вошел к нему в каюту, взял пылесос и отнес к себе. Забрал початую бутылку итальянского бренди и пошел к Сэконду.
— Сэконд, давай бахнем! — сказал я его же словами и поставил бутылку на стол. Руки у меня предательски подрагивали.
Ночью мне приснился Сальваторе Леоне. Он шел прямо на меня, неся несколько досок красного дерева на плече. За ним, тоже с досками на плече, шел Гришка, и один глаз у каждого мерцал голубовато-синим сиянием. «К чему-бы это?» — подумал я. Оказалось, что к постановке к причалу. Порт погрузки назывался Габес. Что теперь нам приготовят «волшебники из Магриба?» Узнав о заходе в Тунис, мы с Мастером открыли большой двухтомный «Guide to Port Entry» (Справочник по заходу в порты) английского издания и прочли все, что там было о Тунисе. В справочнике говорилось, что таможня требует декларировать все судовое имущество. Все судовое имущество было внесено в список, включая запасные швартовные концы, краску, телевизоры, радио и прочее. Боцман собирался в рейсе заняться покраской корпуса и надстройки, и мы получили в Выборге много датской краски «Hempel» в красивых металлических ведерках. Этой краской была забита под завязку малярная кладовая. В международной форме таможенной декларации не было места для того, чтобы включить туда все судовое имущество. Там обычно указывалось только спиртное и сигареты. В нормальных портах больше ничего не требовали. Поэтому мы просто составили дополнение на отдельном листе и приложили его к декларации.
После окончания швартовки на борт поднялись агент, таможня, местные иммиграционные власти, санитарные власти и еще какие-то непонятные чиновники. Человек двенадцать. По неписанной традиции каждому необходимо было вручить подарок. Обычно это была бутылка дешевого бренди. Капитанам даже увеличивали представительские при заходе в арабские страны. Большинство пришедших чиновников быстро оформили свои бумаги, получили по дешевой, но красивой бутылке «Наполеона» и покинули борт судна. Осталось только двое таможенников. Они взяли таможенную декларацию, отказались брать составленное дополнение, мол, это не нужно, и пошли инспектировать пароход. Ходили они с боцманом и вахтенным третьим помощником, заглядывали во все помещения, которые попадались на пути, поцокали языками, увидев огромное количество краски в малярке и вернулись в каюту капитана часа через два. Там они опечатали «представительское» спиртное и сигареты и собрались было уже уходить, но перед дверью остановились.
— Ah, captain. No paint. No paint. (Нет краски) — сказал один из них перед уходом, укоризненно покачав головой.
— Что-то мне все это не нравиться. — произнес Платов, обращаясь ко мне. — Леонид Павлович, вам не показалось, что в их словах звучал некий намек?
— Кто их знает, этих «волшебников из Магриба». От них всего можно ожидать.
— Каких еще волшебников? — спросил Платов, но я не успел ему ответить. В это время появился агент и сообщил, что судно оштрафовано на семь тысяч долларов за то, что большое количество краски не было указано в таможенной декларации. При этом он добавил, что если заплатить наличными, то штраф будет составлять только семьсот долларов. Сразу становилось понятно, что эти таможенники просто разделили бы наличные между собой и все. Но откуда на советском судне доллары? На советском судне долларов нет.
Эта простоватая наглость властей была какой-то детской, несолидной. Нарушение было притянуто за уши, как будто стояла цель найти такое нарушение любой ценой, обмануть неверных и получить деньги. Но тем не менее, все это было серьезно. Мастер, конечно, расстроился и пошел в радиорубку составлять телеграмму о случившемся в Пароходство. Проблема состояла в том, что у Морфлота не было своих агентских компаний в Тунисе, которые могли бы быстро перевести деньги куда следует. Погрузка удобрений закончилась на второй день. У нас забрали папку с судовыми документами и опять выгнали на рейд. Без документов мы не могли никуда уйти, и опять приходилось ждать, на этот раз поступления средств на оплату штрафа. В результате мы проболтались на якоре еще трое суток, пока не приехал агент, не привез папку с документами и не сообщил, что штраф оплачен, и мы можем отправляться в море.
Портом выгрузки был назначен Сантандер. Если взять карту Испании, провести вдоль северного побережья прямую линию и найти ее середину, то Сантандер будет находиться именно в этой точке. Ехали мы туда из Габеса неделю и опять встали на рейде в ожидании причала. Опять на рейд! Но на этот раз якорная стоянка была более интересной. Город защищен от волн Бискайского залива большим скалистым мысом под названием Кабо Майор (Большой мыс). На нем стоит красавец маяк под названием Эль Фаро (Маяк). Сразу за этим мысом находится якорная стоянка, а напротив нее —живописный район Эль Сардинеро с городским пляжем, парком, гостиницами и казино в стиле Belle Époque, на котором было написано Gran Casino (Большое Казино). Мы встали на якорь всего милях в двух от этого казино. По вечерам оно вместе с остальными соседними зданиями зазывно мигало огнями. Стоя на вахте, я рассматривал всю эту красоту в бинокль и кажется понял, что означает выражение «Огни большого города». Город манил со страшной силой. Хотелось скорее сойти на берег и забыть про тяжелый рейс, который длился уже третий месяц, про нудные якорные стоянки и про революционеров-демократов из судового профсоюзного комитета. И, по-моему, такое настроение было у всего экипажа, включая и вождей пролетариата, и простых матросов.
К причалу нас поставили на третий день к вечеру. К капитану явился агент, а ко мне шипчандлер, который привез заказанные по радио продукты и подарок от фирмы — две коробки бренди «Торрес 10». Я быстро подписал счета и понес одну коробку Мастеру. Тот сидел у себя и уже выпивал с агентом.
— Присоединяйтесь, Леонид Павлович. — сказал Платов, и я не заставил себя упрашивать. А агент, увидев коробку с бренди, сообщил,
— О, «Торрес», это очень хорошее бренди.
Тут еще появился Гришка с подносом с канапе и другой закуской. Его Мастер тоже усадил за стол за кампанию, ну и чтобы не искать его, если вдруг что-то еще из продуктов понадобиться. Платов был возбужден и гостеприимен. А агент-испанец живо заинтересовался вопросом, как же это русские пьют неразбавленную водку. Мне кажется, он абсолютно зря завел эту тему, потому что все наперебой бросились ему объяснять и даже показывать, как это делается. Как надо выдохнуть, выпить залпом и закусить чем-нибудь подходящим, например, бутербродом с копченой осетриной. Была такая консервированная осетрина холодного копчения, которой Гришка набрал в Выборге довольно много. Затем послали Гришку варить всем кофе и, не дожидаясь кофе, начали пробовать «Торрес». Потом пили кофе с тем же «Торресом». Говорили о генерале Франко, о Горбачеве, о короле Хуане Карлосе, о перестройке с гласностью и о том, какой красивый город Сантандер. Вечер удался. Веселый испанский агент встал со стула с трудом, понял, что вести машину не в состоянии и вызвал по рации такси. Напоследок он сказал,