Веселый ветер. Записки мореплавателя
Рейс начался с захода в Бремен для мелкого ремонта. Двое суток шли по Балтике, затем проливом Большой Бельт, обогнули мыс Скаген и вниз к устью реки Везер. Там берем лоцмана, четыре часа по речке, и мы в Бремене. Нельзя так издеваться над людьми. Дело в том, что за границей я был первый раз. Виза была закрыта на пять лет после службы на Черноморском флоте. И на тебе, сразу Западная Германия. Пока шли по речке, я разглядывал ухоженные поля, коров, разноцветные домики, как в мультиках. И вот Бремен - красивый средневековый город, ратуша и собор на главной площади, готика, везде цветы, памятник бременским музыкантам, торговый центр Карштадт, где все есть и все не по карману. Простояли мы там одиннадцать дней. Уже не помню, что мы там ремонтировали. Грузовых операций нет, штурманам делать нечего, вахту отстоял и свободен. Нас возили на экскурсию по городу и в ратушу. Рассказывали, что там недавно в подвале нашли средневековое вино в бочках, которому лет пятьсот. Его даже можно было попробовать, только рюмка стоила 25000 марок. Верфь находилась в районе, где жили турки. Я тогда плохо разбирался в социально-экономических проблемах Западной Европы, и все удивлялся почему везде надписи по-турецки и почему в кафе сидят люди в фесках и играют в нарды. В город ходили тройками, как положено, офицер и двое рядовых. Ходили в кино, не досмотрели, на немецком языке ничего не понятно. Ходили даже в порно кинотеатр, четвертый механик затащил. Досмотрели до конца. Любопытство я удовлетворил и больше такое кино не смотрел. Слишком откровенно и слишком тупо, сюжета никакого нет, только постельные сцены. И еще восемь марок пришлось отдать за сомнительное удовольствие. Денег нам выдали за полтора месяца вперед. Я получил 150 марок. Тратили их у так называемых маклаков. Это такие магазины «импорт-экспорт», специально для советских моряков. Джинсы, ковры, ширпотреб, который в Союзе пользовался спросом. Все, что нужно, чтобы отоварить валюту. В Германии их держали поляки, в Бельгии и Голландии какие-то армянские евреи или наоборот, еврейские армяне. Я купил ковер на продажу, джинсовое платье жене и вельветовые штаны фирмы Монтана себе. Еще какую-то мелочь, колготки, наверное, электронные часы - штамповка, выпил пару кружек пива и все. Деньги кончились. Это было унизительно. Мой рублевый оклад составлял 135 рублей в месяц. 22,5% от него – это валютная часть, т.е. 1,01 рубля в день, когда находишься за границей. Еще платили чеки ВТБ за дополнительные работы и выполнение плана по ЧВВ (чистая валютная выручка), но на «Вязьме» этих работ было немного, да и планы мы не выполняли из-за простоев на Кубе. Так что с чеками было не густо. Если все суммировать по официальному курсу получалось на круг рублей двести. Разве это достойная оплата за такой труд? Я не хотел пробовать пятисотлетнее вино за 25000 марок, но неужели нельзя заплатить людям так, чтобы они не чувствовали себя за границей нищими? Как же можно высоко нести звание советского гражданина? Суровая действительность входила в противоречие с пропагандируемыми идеалами.
Но что-то я отвлекся. Хотел ведь о людях написать, о личностях. Личностей на любом советском пароходе было в избытке. И Вязьма не исключение. О Мастере я уже немного написал. Вместе с ним администрация судна состояла из Деда и первого помощника. Деда помню в лицо, а как звали нет. Фамилия комиссара была Скляр. Вполне приличный, кстати, был комиссар, не вредный, что было большой редкостью. До этого мне казалось, что Скляр, это редкая фамилия. Но Скляры встречались, почему-то, на каждом шагу (певец, актер) и гораздо чаще, чем, скажем, Карнауховы. Всей этой троице было под шестьдесят. Остальным офицерам было от 25 до 30 лет. Кроме старпома. Старпому было лет сорок пять, и он находился, как бы в промежутке. Старше чем большинство комсостава, но младше чем члены администрации. Звали его Евгений Семенович Шульман. По работе мне чаще всего приходилось контактировать с ним, как с непосредственным начальником. Вахту мы стояли одну, с 12 до 16 и, соответственно, с 00 до 04. Он как-бы должен был меня курировать. Что он и делал. Потом в океане я уже стоял один. Там курировать было нечего. Чиф был небольшого роста, с залысинами и круглым аккуратным животиком. Он постоянно демонстрировал активность, особенно в присутствии Пробкина. По трапам он двигался бегом, стуча каблуками, которые издавали звук, похожий на пулеметный треск моей пишущей машинки. Издалека было слышно, что старпом бежит. Был он вполне покладистый и даже добродушный мужик, но ужасный флюгер. Мгновенно менял мнение в зависимости от обстоятельств. Например, я его спрашиваю, - Евгений Семенович, вот это надо писать в журнал? - Конечно, Леонид Павлович, обязательно запишите в черновой журнал. Потом на мостик приходит Пробкин, смотрит судовой журнал и говорит, - Евгений Семенович, вы зачем это записали? И Шульман тут же мне, - Да, Леонид Павлович, я же вам говорил, что этого писать не нужно.
Однажды, к концу рейса, я прихожу на вахту менять Сэконда. На крыле мостика стоит Пробкин и задумчиво смотрит вдаль. Вдали, как обычно, кроме океана ничего нет. А в штурманской рубке на вешалке висят джинсы и сушатся, что, в общем-то, не положено. Я кивком спрашиваю у Сэконда, мол, что это? Он пожимает плечами, мол, понятия не имею. И тут на мостик влетает Шульман. Увидев джинсы на вешалке и Мастера на крыле мостика, он тут же разразился примерно такой речью, — Ну штурмана, совсем обнаглели! Уже белье на мостике сушат! — Услышав это, Мастер, несколько извиняющимся тоном сказал, - Евгений Семенович, не волнуйтесь. Это я повесил. Реакция Чифа была мгновенной. Он подскочил к джинсам, с видом знатока пощупал ткань двумя пальцами и произнес, — Хорошие штанишки. Где брали?
Но, несмотря на все это, мы с ним ладили.
Сэконда звали Славка Жуков. Он был на год старше меня, но выпускался раньше года на четыре. С ним я тоже общался довольно тесно. У него в каюте обычно собирались на стоянке. К нему приходили всякие портовые чиновники. Я еще в училище начал учить испанский по учебнику для первого курса языковых вузов, который мне подарил одноклассник, учившийся в институте иностранных языков. К тому моменту я уже знал всю грамматику и имел достаточный словарный запас. Не хватало практики. А в Гаване к Сэконду приходила кубинка, сюрвейер (инспектор по грузу). Ее звали Эстер. Она с удовольствием общалась со мной на испанском, подсказывала, указывала на ошибки. И с ее помощью я довольно быстро заговорил. Сэконд на это как-то сказал, — На Кубу делает первый рейс, а уже по-испански, как скворец.
С языком у большинства были проблемы. Я сейчас имею ввиду английский. Все штурмана, в том числе капитан, немного говорили, но очень примитивно и с ошибками. Я по-английски тогда уже читал книги и говорил довольно бегло. И сдал его на 10%. Спасибо базе, заложенной в школе. В Бремене к нам поставили вторым бортом иностранца, маленький сухогруз река-море под флагом Гибралтара. Капитан-англичанин пригласил нас в гости, меня, Сэконда и третьего. Общение с иностранцами не то чтобы запрещалось, но не приветствовалось. Но мы не смогли противостоять искушению, интересно же. Спустились к нему на пароход с бутылкой водки, капитан выкатил бутылку Ред Лейбл, и мы просидели там полночи. Общались. С нашей стороны говорил в основном я. Помню он восхищался нашими хоккеистами, — Nobody can like Russians. — Экипаж там был шесть человек, в основном филиппинцы. Нас удивляло все, и неформальность отношений, и отсутствие субординации. Я тогда и подумать не мог, что через пятнадцать лет я сам буду работать капитаном на судне под иностранным флагом такой-же грузоподъемности и тоже с экипажем в шесть человек. После этого случая я стал признанным экспертом по английскому языку. Чаще всего ко мне обращались за переводом инструкций. В Бремене несколько человек, в том числе Сэконд и третий, купили кассетники «Sharp» по 60 марок, и я переводил инструкции по их эксплуатации. Кроме того, я вел радиопереговоры с иностранными лоцманскими станциями и писал деловые письма, когда требовалось.
Третьим помощником капитана был Аркаша Манукян, такой крупный зверь с черной кучерявой шевелюрой и глазами навыкате. Он тоже был старше меня на год, но, тем не менее, очень любил меня поучать. Поучения в основном касались того, как надо тратить валюту. Что стоит покупать, а что нет. По его мнению, покупать стоило только те товары, которые давали выручку в пропорции 1:20. Один валютный рубль к двадцати советским. Он считал себя экспертом по поиску «отоварки». Однажды он купил декоративные лампы со светодиодными нитями, которые вращались и светили разными цветами. Красиво. Он еще и некоторых других убедил их приобрести, в том числе Пробкина. Стоили они, по-моему, 20 марок, т.е. примерно 6 рублей. Согласно его же расчетам, их надо было продавать в Союзе за 120 рублей. Мне эта операция казалась весьма сомнительной. Так и оказалось позже. Максимум они шли рублей по 60. А еще Аркаша был верным оруженосцем Пробкина. Лебезил перед Мастером, как только мог. Во всем пытался угодить. Пробкину это нравилось. Аркаша работал только на «Вязьме», возвращался на нее после отпуска. Мне это тоже казалось странным. Мало кто из экипажа держался за этот пароход. Но Аркаша не сдавался. Пробкин, правда, почему-то не спешил его двигать. Так Аркадий и проработал на этой «Вязьме» несколько лет третьим помощником, пока Пробкин не ушел на пенсию. А сам Пробкин, как со временем выяснилось, несмотря на свой солидный капитанский вид, был человеком весьма осторожным, скорее даже боязливым. Он во всем действовал по принципу «как бы чего не вышло». Возможно поэтому и не спешил двигать своего верного оруженосца. Это ведь тоже ответственность. Но если ты работаешь капитаном, рано или поздно наступает случай, когда надо брать ответственность на себя. И как Пробкин ни крутился в попытке спокойно досидеть до пенсии, такой случай настал. Но об этом позже.
Следующий герой моего рассказа, это Витька Марков, начальник радиостанции, или просто Начальник. Мы с ним сдружились теснее всего. Потом еще вместе работали на «Красном Селе». Витька когда-то занимался греблей и имел атлетическое телосложение. У него были ранние залысины, но они ему даже шли. В общем, как говорил Шарапов: «Такой, бабам нравится». И действительно, нравился. Романы с буфетчицами и другими женщинами на судах у него возникали как-то естественно и непринужденно. Только пришла новая симпатичная буфетчица, глядь, а она уже утром из его каюты выходит. Не знаю, как объяснить такой феномен. Харизма, в общем. Ну или обаяние. В следующем рейсе, когда Серега Тимошков вернулся на Вязьму третьим, у нас сложилась дружная компания для игры в преферанс – Витька, я и он. Четвертым обычно играл радист по фамилии Чевплянский. Как правило, собирались у Начальника в каюте и играли под чай со сгущенкой. Сгущенку радисты получали за вредность потому, что принимали факсимильные карты погоды. Работали с картами мы, штурмана, но нам сгущенка не полагалась. Нет справедливости в этом мире.
Затем, нельзя не сказать о втором механике, которого звали Сашка Долгов. Он был 49-го года рождения, т.е. на тот момент ему было 34 года, но он успел уже сменить то ли четырех, то ли пятерых жен. Долгов был непревзойденный рассказчик, пьяница и балагур. Когда он рассказывал какую-нибудь историю с участием одной из своих жен, я всегда у него спрашивал, какая это по счету, чтобы выяснить, наконец, сколько же их было. Но он всегда уклончиво отвечал, — Да вот, последняя. —Меня он почему-то называл Лехус, или даже иногда Лехус-Чертополохус. С ним вечно происходили какие-нибудь истории, которые потом ложились в основу его рассказов. Однажды в Калининграде он возвращался из какого-то кабака сильно поддатый, одетый в джинсовый костюм, и получил по башке чем-то тяжелым. Очнулся на пустыре недалеко от порта в одних трусах и носках. Стояла осень на дворе и ветер дул сырой, но ему пришлось в таком виде идти пешком на пароход. На проходной охранница открыла рот от удивления, он буркнул что-то типа, — Вот так у вас в городе гостей встречают, — и его пропустили без пропуска. Как-то раз, когда «Вязьма» стояла в Калининграде, его отправили в Ленинград по каким-то механическим делам, а также пройти медкомиссию. С условием, конечно, что он успеет вернуться до отхода. С билетами в то время вечно была напряженка. Особенно если надо срочно. Он сделал все дела, время уже поджимало, а билетов не было. Тогда, согласно его рассказу, он поехал в Пулково в надежде купить билет на месте. На месте билетов тоже не было, но он решил остаться и подождать, может кто откажется. Ждать он отправился в ресторан. Тогда еще можно было посидеть в аэропорту в ресторане и остаться платежеспособным. В ресторане он выпил и познакомился с компанией военных летчиков, которые весело и дружно отмечали что-то за соседним столиком. В процессе знакомства Сашка рассказал о своей проблеме, и летчики ответили, — Не горюй, мы тебя подбросим. Только нужна площадка, чтобы сесть. — Долгов рассказывал все это сразу после своего прибытия на судно и при этом был весьма возбужденным. Поэтому я ему поверил. Он сказал, что его привели к какому-то невиданному летательному аппарату, чему-то среднему между вертолетом и самолетом. Я сразу вспомнил о винтокрыле, который видел в музее авиации. По словам экипажа, они летели куда-то на юг. В грузовом отсеке были навалены какие-то мешки и сидело несколько азиатов в тюбетейках, которых, видимо, тоже подбрасывали, но уже за плату. В общем они взлетели. На подлете подполковник, командир экипажа, позвал Сашку в кабину, чтобы выбрать место для посадки. Тот указал на знакомый пустырь рядом с портом, и был благополучно высажен. – Удачи! — сказали летчики ему напоследок, взлетели с шумом и грохотом и скрылись в небе. Это был тот же пустырь, на котором его когда-то ограбили. Вот такая ирония судьбы.
А в следующем рейсе мы после выгрузки в Гаване пошли в балласте в испанский порт Пасахес, где грузились чем-то, не помню, чем именно. Это на севере Испании рядом с Сан-Себастьяном. В Испании не было маклаков и не было «отоварки». Но там было дешевое вино и в аптеках продавали спирт, совсем за копейки. И стояли мы там больше недели. К тому же на Кубе многие «наченчили» серебряных монет, которых правительство когда-то необдуманно выпустило довольно много, и они до сих пор имелись в обращении. Это были крупные монеты 900-й пробы, диаметром сантиметра четыре. На Кубе они доставались нам почти даром, за одеколон «Шипр» или «Тройной» и другой советский ширпотреб. Маклаки в Европе давали за такую монету пятнадцать марок. В Испании мы сдали их на блошином рынке в Сан-Себастьяне еще дороже. Точно не помню за сколько. К тому же у меня было с собой триста советских рублей. Это удивительно, но я нашел испанский банк, где их можно было обменять на песеты, что я и сделал. Не по советскому курсу, конечно, а по курсу примерно 2,5 рубля за доллар. Но все равно круто. В общем финансовая проблема была локально решена. Я тогда пошел в обычный приличный магазин (не маклацкий такс-фри) и купил себе нормальные джинсы, это были «Lee», куртку дутую и еще какую-то кофту и сапоги жене очень красивые, которые ей оказались малы. Мне тогда очень понравилось, что джинсы мне подшили тут же в магазине. Но речь не обо мне, а о Долгове. Он как-то пошел в город в группе с двумя мотористами. Я стоял на вахте и начал уже беспокоиться, что их долго нет. Было поздновато. Вышел на палубу. Смотрю вдалеке по направлению к нам идет тройка вдоль причала, причем их носит из стороны в сторону со страшной силой. Казалось, что кто-нибудь сейчас споткнется о швартов и свалится в воду. А Долгов до этого рассказывал случай, как на каком-то пароходе первый помощник всегда инструктировал уходивших в город, говоря, — Бойтесь провокаций! — И какой-то матрос, вернувшись сильно нетрезвым, на вопрос первого, — Как же так? Где вы так напились? ответил, — Была провокация.
Тем временем веселая тройка приближалась, и уже было видно, что это наши. Я спустился на причал. Долгов был самый пьяный. Он в полусогнутом состоянии облапил меня. На лице у него блуждала счастливая улыбка. – Что, Сань, была провокация? – Спросил я. – Нет, Лехус, провокации не было. Было просто классно. – И мотористы потащили его в каюту, осторожно, чтобы не попасться на глаза кому-нибудь из начальства. Правда все обошлось. Сашка потом так и не рассказал, где они были. На вопросы только хитро прищуривал глаза и таинственно улыбался. Скорее всего, они посетили какой-нибудь клуб с девочками из Латинской Америки, которых в Испании с избытком.
Ну и, наконец, нельзя не рассказать о докторе, которого звали Леха Кузнецов. Он был не просто доктор, а еще и стоматолог, что на судах было редкостью. Леха был полноватый молодой человек, очень приятный и интеллигентный. В пароходстве он уже работал несколько лет. На судах, как правило, работали здоровые молодые люди, и у докторов не было работы по специальности. Но у стоматолога всегда работа есть. Он лечил нам всем зубы, пользуясь какой-то портативной бормашиной, которую возил с собой, и у нас не было проблем быстро пройти ежегодную медкомиссию. На медкомиссии требовали, чтобы рот был санирован, а лечение зубов занимало время. Мне он лечил мой пародонтоз, делая какие-то компрессы на коре дуба. Над Лехиной интеллигентностью иногда подтрунивали, но безобидно. Мы уже шли себе на Кубу где-то в районе Азорских островов, и я спустился после вахты в кают-компанию на завтрак. Для большинства завтрак начинался в семь тридцать. А после восьми приходили сменившиеся с вахты, в данном случае я и второй механик. Начальник, Витька Марков, тоже приходил на завтрак после восьми, чтобы не сидеть с администрацией. Ну и доктор тоже. И вот мы сидим завтракаем, и появляется запоздавший доктор с блаженной улыбкой на лице.
– Мужики, — говорит он. – Представляете, я просыпаюсь сегодня, а у меня в кровати рядом что-то теплое.
Все насторожились.
– Продолжай. – сказал заинтересованный второй механик.
– Иллюминатор открыт, и в него птица залетела и прямо ко мне в койку, – продолжал доктор.
– Красивая? – Двусмысленно спросил Начальник.
– Необычайной красоты, – ответил доктор с придыханием.
– А какие у нее ноги? – спросил пошляк Долгов. Тут мы все не выдержали и начали ржать.
– Дураки. – сказал доктор, – Я серьезно.
Вот такой коллектив собрался на «Вязьме», которая тем временем закончила ремонтные работы и вышла из Бремена в Гавану. Стояло лето, североатлантические циклоны беспокоили несильно, мы вышли из Ла-Манша и взяли резко на юг на Азоры, чтобы уйти побыстрее от потенциально возможных штормов. А от Азор по дуге большого круга пошли на Кубу. С выходом из Ла-Манша мы покинули зону интенсивного судоходства, суда стали встречаться редко, а затем пропали совсем. Матросов с вахты сняли и отправили на палубные работы. Работа стала напоминать работу сторожа вахтами четыре через восемь. Приходишь на мостик, стоишь один и смотришь на море. У меня, правда, занятие нашлось. На мою вахту выпадали сумерки, в которые можно было определять место по звездам. Спутниковая навигация тогда уже существовала, были две системы – американская GPS и наша «Цикада». На грузовые суда чаще ставили американскую. В первую очередь на новые, но и на старые потихоньку тоже. Симпатичные такие приемники «Furuno» или «Magnavox» с жидкокристаллическим дисплеем и множеством дополнительных функций. Довольно большие по размеру. Приемник нашей системы был еще больше, такой ящик сантиметров восемьдесят высотой, без ЖК дисплея, а с цифровыми индикаторами, как у старой ЭВМ. Но необходимую точность определения места наша система обеспечивала. Однако на «Вязьме» не было ни того, ни другого. Очередь не дошла. Потом, года через полтора, поставили японский приемник «Furuno». В общем, приходилось брать в руки секстан и вспоминать, чему тебя учили в училище.
В училище мореходной астрономии меня научили. Преподавал ее у нас Красавцев, автор учебника. И после четвертого курса он у нас был руководителем практики на учебном судне. Он безжалостно поднимал нас «на звезды» рано утром, мы ворчали, радовались, если облачность и звезд не видно, но в результате научились те, кто хотел. Те, кто не хотел, по-моему, тоже научились. Определение места по звездам заключается в измерении угла между светилом и горизонтом с помощью секстана. Сделать это можно только в сумерки, когда в оптику еще видны звезды и уже виден горизонт. Но руку надо набить. Потом, в результате довольно длительного расчета с помощью таблиц, получается несколько линий положения, в зависимости от количества взятых звезд. Они прокладываются на карте, получается такой паук-многоугольник, в центре которого и есть место судна. Точность – 0,5 -1,5 мили. Я самозабвенно брал по шесть-семь звезд каждую вахту, когда позволяла облачность. Пробкин удивленно цокал языком и говорил старпому,
– А четвертый-то у нас звезды брать умеет.
Он, вообще любил, почему-то, говорить обо мне в третьем лице. – А четвертый-то у нас на машинке, как заяц на барабане.
Ну, это я отвлекся. Немного похвастался. Куба появилась сначала на экране радара, а потом и визуально в виде узкой полоски на горизонте, еле видной в лучах палящего тропического Солнца. Подойдя к Гаване, мы легли в дрейф в ожидании причала. Сразу в порт не ставили почти никогда, несколько дней приходилось ждать. На рейде в дрейфе болталось еще несколько пароходов. Глубина моря не позволяла встать на якорь и приходилось лежать в дрейфе, держа машину в постоянной готовности. Я рассматривал в бинокль старинные испанские форты, которые охраняли вход в бухту, Эль Морро слева и Сан-Сальвадор де ла Пунта справа, набережную Малекон, где проходят карнавалы, небоскребы гостиниц «Копакабана» и «Куба Либре». В крепости Эль Морро находился одноименный маяк и лоцманская стация. По радио на дежурном канале кто-нибудь постоянно вызывал ее, – Morro Station, Morro Station, в безуспешной попытке узнать, когда же их поставят к причалу. С наступлением сумерек жара спадала. Ночи были черные, со множеством звезд и заревом огней над городом. Наконец, в одно прекрасное утро нас вызвали по радио и велели подходить ко входу для приемки лоцмана. И вот мы уже у причала. На причале лежит такая же куча металлолома, как и в Риге. Опять грохот, лязг и скрежет. Краны неспешно выгружают металлолом в эту кучу с помощью таких больших магнитов, диаметром чуть больше метра. Впереди стоит другое судно под иностранным флагом и грузит металлолом из той же самой кучи. На экспорт. Наш советский металлолом. Коммерция – двигатель прогресса.
Гавана, лето, жара и влажность. На судне врубили кондиционер. Выходишь на палубу, сразу становишься липким от жары, заходишь в надстройку – холодно. Пол экипажа ходят простуженные, сморкаются и чихают. Экскурсии в зоопарк со слонами, крокодилами и огромными черепахами, метр в диаметре, и в океанариум – акулы, мурены и прочие морские гады. Экскурсия на Варадеро, песчаный мыс с пляжами длиной восемь километров. Мы там выпили лишнего, и я неосторожно сгорел. Ходил пару дней красный, как карибский омар. У входа в бухту сохранился район со старой испанской архитектурой времен конкисты с кафедральным собором, каменными мостовыми и чугунными, некогда грозными пушками. Вокруг раскинулась Habana Vieja – Старая Гавана, большой район городской застройки, который не ремонтировали, видимо, со времен революции. Дома с облупившейся краской, разбитые улицы с выщербленными тротуарами. На стенах много лозунгов: ¡Patria o muerte! (Родина или смерть!), ¡Hoy más que nunca, producción y defensa! (Сегодня, как никогда, производство и оборона!) В этом районе находится знаменитый бар Bodeguita del Medio, родина коктейля «Мохито», в котором когда-то собиралась богема. Завсегдатаями были Пабло Неруда, Габриэль Гарсия Маркес, Хулио Кортасар, захаживал Хемингуэй. И тут же в центре Капитолий – уменьшенная копия вашингтонского. Рядом с Капитолием был неплохой советский книжный магазин. Автомобили – это или старые американцы пятидесятых годов, которые, говорят, ездят до сих пор, наши «жигуленки» или совсем новые бразильские «Фольксваген Жук». Были прогулки по Старой Гаване в Интерклуб, вокруг которого толпились жуликоватые личности, местные фарцовщики:
- Эй, русо! Чендж? – Отстань, амиго. Русо туристо – облико морале.
В Интерклубе был валютный магазин, которым мы не пользовались, в Европе дешевле, и был бар, где можно было выпить местного пива и пообщаться с экипажами других судов. В баре трио гитаристов в огромных сомбреро пели Besame mucho и Guantanamera. Пиво на Кубе было везде только одного сорта в коричневых бутылках 0,33 без этикеток, всегда очень хорошее и всегда холодное. На Кубе мы не чувствовали себя нищими, хотя официальную валюту никто не брал. Обходились нелегальными сделками по продаже одеколона «Шипр» и другого советского ширпотреба, фотобумаги, например.
Правда, к концу стоянки, которая продолжалась почти месяц, все сильно поднадоело. Да и деньги кончились. Хотелось уже поднять паруса и двинуться в сторону дома. И вот сидим мы как-то у Сэконда в каюте, пьем советский растворимый кофе с кислинкой (6 рублей банка) и рассуждаем о будущем. Сэконд был настроен скептически и высказал мнение, что пойдем на юг под погрузку сахара-сырца. Аркаша Манукян, как особа, приближенная к императору, сообщил по секрету, что Пробкин собирается в отпуск, перед отпуском ему нужен заход в Европу, и он будет просить об этом начальство. У меня на этот счет никакого мнения не было. И вдруг мы отчетливо услышали частый стук каблуков. Сомнений быть не могло, это Чиф бежал по трапу. И точно, Шульман с сияющей улыбкой на лице вкатился к нам и заявил: