Веселый ветер. Записки мореплавателя

- Ребятки (он часто использовал уменьшительную форму), получено рейс задание. Идем в Европу. Кто на вахте? Надо сделать объявление.

Рейсовое задание звучало так: ТХ ВЯЗЬМА КМ ПРОБКИНУ ОКОНЧАНИЕМ ВЫГРУЗКИ СЛЕДУЙТЕ БАЛЛАСТЕ НАПРАВЛЕНИИ КОНТИНЕНТА НАЧ ХЭГС3 БОДРОВ. Это означало, что нам надо идти к Ла-Маншу, а конкретный порт погрузки сообщат дополнительно. Ну Пробкин, – подумал я. – Добился-таки своего.

Дорога домой всегда приятней, чем дорога из дома. И кажется, что переход через океан проходит быстрее. И настроение у всех возбужденно-радостное. На подходе к Континенту нам номинировали порт погрузки – Антверпен, трубы большого диаметра на Калининград. Антверпен стоит на берегу реки Шельда. В устье Шельды, на рейде порта Флиссинген встали на якорь в ожидании причала. Я рассматривал в бинокль симпатичный городок, не зная, что через четырнадцать лет там будут грузиться овощами и фруктами суда компании, в которой я буду работать исполнительным директором, и что я попаду в этот город уже не со стороны моря, а нормально, с берега. Голландский лоцман довел нас до границы с Бельгией. Там на судно сел бельгийский лоцман.

– Евгений Семенович, скажите четвертому, чтобы поменял флаг на бельгийский, сказал Пробкин Чифу, как будто меня не было тут же на мостике. Он заметно нервничал. Он всегда нервничал при входе в порт. Пришвартовать 150-метровый пароход, это не то же самое, что поставить в гараж автомобиль. А тут еще шлюзы, и вообще, как-то узко. При маневрировании в порту возникали риски, ответственность капитана возрастала, и ему это не нравилось. Однако, все обошлось. Лоцман действовал профессионально, шлюзы вовремя открывались и закрывались, буксиры работали четко, швартовшики ловко принимали концы, команда слаженно их крепила. Вскоре мы стояли у причала в гавани Альбертдок. Пробкин по традиции сунул лоцману бутылку водки, и тот сошел на берег, сел в уже ждавшее его такси и укатил.

Погрузка началась на следующий день рано утром. Сначала на судно поднялись плотники, которые делали из брусьев клети в трюмах для крепления труб. Брусья резали бензопилой, и в воздухе стоял приятный запах свежераспиленной древесины. Затем в трюма пошли трубы, огромные, черные 1720 мм в диаметре. По трубе можно было пройти внутри, почти не сгибаясь. Накрапывал мелкий дождик и было пасмурно, как обычно в Северной Европе. Но работа шла быстро и очень слаженно.

Тогда у СССР в Европе были свои агентские и стивидорные компании - Transworld в Бельгии и Голландии и Transnautic в Германии. Это многое упрощало. Агентство предоставило экипажу автобус для поездки в город. В город ездили в две смены. Надо было успеть до вечера обернуться. Вечером погрузка заканчивалась, и нужно было уходить. Я ехал в город с первой сменой. Автобус привез нас на Фальконплейн, овальную площадь, засаженную платанами. По периметру площади находились маклацкие магазинчики, много, штук тридцать. Народ распустили, назначив время сбора через четыре часа. Площадь была очень оживленной, кроме нас тут было еще несколько автобусов с другими экипажами. На одной из боковых улиц под названием Klapdoorp располагалось несколько магазинов с аппаратурой по весьма привлекательным ценам. Денег у меня оставалось немного, я их быстро потратил, уже не помню на что. Оставалось время для осмотра города. Минут за пятнадцать я дошел до собора Антверпенской богоматери. Это самый центр.

Антверпен, - это Фландрия, страна городских ремесленников, трудолюбивых и независимых. Как в детском фильме «Город мастеров». Когда-то в четырнадцатом веке ремесленники Брюгге, Ипра и Антверпена наголову разбили королевское рыцарское войско при Куртре. Эту битву назвали «битвой золотых шпор». Горожане собрали на поле с трупов рыцарей семьсот золотых шпор и вывесили их в одном из соборов города в назидание потомкам. Затем они во главе с Тилем Уленшпигелем дали отпор испанцам и создали первую буржуазную республику. Во время Второй мировой войны город не пострадал. Порт был построен здесь в семидесятые годы. Во время войны порта не было, и это уберегло город от бомбежек союзнической авиации, в отличие от Гамбурга, Киля и Роттердама, которые были уничтожены бомбами, а затем отстроены заново. В общем, очень красивый средневековый европейский город, родина Рубенса. На ратушной площади стояли художники. Вернисаж. Один, одетый в бархатную малиновую куртку и черный берет, рисовал что-то на холсте. Я зашел в центральный торговый центр, он назывался «Гран Базар». Ощущение опять, как и в Бремене, в «Базаре» все есть и все не по карману. Хорошо хоть город удалось немного посмотреть.

Затем я вернулся на судно, надел форму и заступил на вахту. Старший стивидор Transworld привез на борт три коробки пива, подарок от компании. Это была традиция. Одну коробку Мастеру, одну Чифу и одну Сэконду. Мы сидели у Сэконда, пили пиво и обменивались впечатлениями. Погрузка заканчивалась. Грузчики в красивых и чистых синих комбинезонах крепили палубный караван. Пора было отправляться в путь. Нас ждал Калининград. Родина Канта и Гофмана.

После того, как я опубликовал предыдущую часть повествования мне позвонил Ганин. Да-да, тот самый Ганин Сергей Николаевич, который уже бывал героем моих рассказов, одногоршочник в детском саду, одноклассник и однокашник в одном лице. Он поинтересовался, как это так, что я упомянул в связи с Калининградом Канта и Гофмана, а его нет. Считаю обвинения беспочвенными потому, что вот, уже упомянул. Более того, когда мы взяли калининградского лоцмана и пошли в порт, а там слева лежала военная база Балтийск, я подумал, вот, где-то там сейчас находится мой друг детства, где-то на этих кораблях, а может даже где-то в море болтается, вернее, несет службу, мой верный друг Серега. И так происходило каждый раз, когда мы заходили в Калининград. И это не ирония, так оно и было. Были бы тогда мобильные телефоны. Но увы…Даже стационарные телефоны были не у всех.

Калининградский лоцман был очень приятный, уверенный в себе мужик, который проводил «Вязьму» в порт явно не в первый раз. Пробкин был с ним знаком, но как-то суетился вокруг него, постоянно угощал чаем с кофе и канопе с дефицитным сервелатом, которые нарезала и принесла буфетчица. Опекал, в общем. Даже уступил ему капитанское кресло. На мостике было кресло, которое считалось капитанским, и на котором не позволялось сидеть никому, кроме капитана, хотя мы, штурмана, нет-нет да нарушали этот запрет. Особенно во время ночных вахт в океане. В общем Пробкин нервничал, вход в порт, проход узкостями, швартовка, как бы чего не вышло. Тем более отпуск впереди. Все уже знали, что капитан списывается, но это мало кого волновало. Уж больно он был предсказуемый, незатейливый, осторожный. Не лидер, в общем. Не Эрнесто Че Гевара. И вот сейчас, он просто передоверил лоцману управление судном, хотя тот сделал все как надо, и мы уже стояли у причала, и на борт поднималась комиссия.

Комиссия, это группа пограничников и таможенников, которые проверяют судно на приход на предмет соответствия физиономий с паспортами и на предмет отсутствия товаров, запрещенных к ввозу или превышающих норму. Они ходили по каютам, открывали шкафы и ящики стола, задавали вопросы, наверное, каверзные с их точки зрения. И длилось это часа три. А у трапа уже столпились жены, приехавшие из Ленинграда, некоторые с детьми. Человек двенадцать – пятнадцать. Вечерело и становилось прохладно. Многие из них поеживались от холода. Но до окончания работы комиссии вход на борт был запрещен. Я периодически спускался к трапу, чтобы помахать жене рукой и перекинуться парой слов. Среди жен сильно выделялась одна молодая женщина, крупная и необъятная. И вот комиссия разрешила, наконец, родственникам подняться на борт. Впереди всех шла крупная и необъятная. К кому, интересно? Оказалось, к самому маленькому и щуплому мотористу, внешне совсем невзрачному и худому. Они страстно обнялись у всех на глазах, причем моторист просто утонул в ее объятиях. – Вот это любовь, – подумал я. – Любовь в разных весовых категориях.

Стоянка в Калининграде была веселой и беспечной. Мы выгрузили трубы и встали под погрузку металлолома на Гавану, причем из такой же кучи, как и в Риге. Администрация нас сильно не дергала, Пробкин готовился к сдаче дел, свалив все на старпома. К старпому тоже приехала жена, русская красавица, похожая на Людмилу Сенчину, в которой он души не чаял, и ему было не до нас и не до налаживания службы. Жены приехали и к Сэконду, и к Трехе, и к Начальнику, причем с двумя пацанами, и ко многим другим. Время куда-то летело. Отстоял вахту и свободен. Мы ходили в город, на рынок за свежими фруктами и овощами, в зоопарк, к кафедральному собору и могиле Канта (тогда собор, где была могила, был руиной, без крыши, одни обломки). Однажды организовали совместный поход в модный тогда польский ресторан «Ольштын». По вечерам собирались у кого-нибудь в каюте, чаще всего у Сэконда, выпивали и общались. Приглашали и Шульмана. А то он как-то один да один. Он с удовольствием приходил со своей красавицей женой, приносил бутылку, как и все и, судя по его сияющей физиономии, был абсолютно счастлив. Суетился, говорил – Ребятки, ребятки, какие вы замечательные, молодые…

Тем временем приезжали новые члены экипажа на замену уходящим в отпуск. Ушел Сэконд, ушел Аркаша Манукян. Вместо Аркаши третьим пришел Серега Тимошков, что меня сильно порадовало. Сменилось не менее трети экипажа. Ушел и Пробкин, наконец. Вместо него пришел капитан Карпенко Александр Гаврилович. Очень яркая личность с черной хохляцкой шевелюрой, апломбом и активной жизненной позицией. Но здесь описывать его не буду. Он достоин отдельного рассказа. Тем более, что я работал с ним не только на «Вязьме», но и на «Красном Селе», а потом и на берегу сталкивался, когда он был капитаном тренажерного судна по борьбе за живучесть и заместителем капитана порта Санкт-Петербург, уже в девяностых. Так что придется перескочить два кубинских рейса, которые мы сделали с Карпенко. Рейсы эти были «голые», без захода в Северную Европу, один Гавана-Пасахес-Ленинград, другой – Рига – Гавана – Сейба Уэка (погрузка сахара-сырца на юге Кубы) - Калининград. Длились они больше пяти месяцев.

И вот в Калининграде вернулся капитан Пробкин, Аркаша Манукян и Славка Жуков (Сэконд). «Вязьма» должна была идти на плановый ремонт в док, поэтому прибежали все, кто смог. Доковый ремонт – это вывод камбуза. Считалось, что камбуз не работает, и на это время платили командировочные, которые раз в десять превышали обычную валютную часть зарплаты. А перед ремонтом, пока найдут и договорятся с нужной верфью, нас поставили на «коротыши», короткие рейсы в Европу за трубами и обратно, чтобы судно было тут недалеко. Этих коротышей мы сделали аж шесть. В основном в Бремен, Антверпен и один раз в Бильбао.

Настало время, когда можно было заработать. Много позже я познакомился с древней индуистской философией, которая говорит, что главным предназначением женщины является гармонизация окружающей среды, а главным предназначением мужчины – обеспечение безопасности, с тем чтобы женщина могла спокойно заниматься этой самой гармонизацией пространства. В наше время безопасность, в первую очередь, означает финансовую безопасность. Мне кажется это справедливым. Женщины, например, с энтузиазмом выращивают цветы на своих дачах или на подоконниках. Никто их не заставляет, никто не говорит, – Ты должна! Они это делают не из-под палки. Просто предназначение, заложенное свыше, таким образом проявляется. В общем я с энтузиазмом принялся выполнять свое предназначение, даже не догадываясь о нем.

У Начальника школьный друг по имени Толик работал метрдотелем в ресторане гостиницы Ленинград, что напротив крейсера «Аврора». Интурист, интердевочки, и все такое. У него покупали черную икру. За стандартную стеклянную банку 116 грамм маклаки давали 16 марок. А стоила она рубля три-четыре, точно не помню. Обалденное соотношение. Первая партия составляла сорок две банки. Была, правда, проблема. Рейсы короткие, и у таможни могли появиться вопросы типа, – Откуда деньги на такое количество товара? Но как-то удавалось не привлекать к себе их внимание. Однажды мы купили в Калининграде две большие банки по 1,8 кг. Такие, не запаянные, а перетянутые резинкой. Но вместо Бремена пошли в Бильбао. В Бильбао маклаков не было. Встала проблема, что делать с икрой, не тащить же обратно через таможню в Союз. Мы с Витькой пошли в город, с нами еще четыре члена экипажа, входившие в состав наших групп, я плелся с сумкой сзади, заходил в каждый попадавшийся на пути ресторан и предлагал товар. Я этих ресторанов обошел штук десять-двенадцать. Уже было отчаялся. Неужели испанцы не едят черную икру? Но, в конце концов, нашел-таки. Взяли ее за меньшие деньги, но мы были довольны. Избавились от опасного груза. За такую деятельность с работы бы точно поперли, да и посадить могли. Но молодость, тестостерон, адреналин и что там еще, делали свое дело. Хорошо помню внутреннее ощущение, что жизнь только начинается, все еще впереди и ничего плохого со мной произойти просто не может.

Деньги, правда, тратились не вполне рационально. Не все вкладывалось в товар. Наверное, половина шла на посидеть в баре за кружкой пива (5 марок), купить что-то для души, а не на продажу. Капиталистический мир был интересен своей непохожестью, и хотелось пообщаться с людьми, все потрогать и пощупать, везде сунуть любопытный нос. Меня еще часто отправляли в город сопровождать кого-нибудь из экипажа к врачу, если вдруг что-то случилось. Живот заболел, или, например, зуб. Доктор Леха ушел в отпуск, а теперешний врач не был стоматологом. Капитан давал мне визитку с номером такси, которую ему, в свою очередь, приносил агент. Я вызывал такси, и мы ехали. Таксист предъявлял мне потом счет, в котором я расписывался. Затем счет приходил в агентскую компанию и оплачивался вместе с другими счетами по мере накопления. Расходы агентской компании, в свою очередь, покрывались Министерством морского флота. Мой маленький счет просто тонул в море других расходов. Бремен — город маленький. Там нам давали билеты на трамвай, и вопрос с перемещением по городу был решен. А вот в Антверпене, где порт довольно далеко от города, я иногда этим пользовался и разъезжал на такси. Как правило на «мерседесе» среднего класса. Главное было знать заветную фразу: – For account of Transworld. То есть, компания за все платит. Я, наверное, тогда пользовался такси чаще, чем Пробкин. Пошаливал, в общем.

Затем был ремонт на юге Ирландии, в районе города Корк. Ирландия, это страна рыжих выпивох и тусовщиков. Благодаря теплому Гольфстриму она очень зеленая, причем круглый год. Такой нежный зеленый цвет, который у нас бывает в мае. Рядом с верфью находился небольшой, но симпатичный городок – Коб (Cobh), с красивой набережной, огромным католическим собором и множеством пабов. Камбуз действительно вывели. Мы набрали консервов и питались ими. Иногда сами жарили картошку. Пробкин, дед и первый по вечерам запирались в каюте у Мастера. Наверное, питались втихаря. Им повар, кажется, готовил. Пробкин на берег, по-моему, совсем не ходил. Валюту экономил. А я, Витька и второй механик ходили в город, обошли там все пабы, общались с местным населением. После ремонта зашли в Антверпен за трубами, надо же было дать возможность народу потратить валюту, и домой, вернее в Калининград. В Антверпене народ не хило отоварился, все покупали аппаратуру. Приобрели несколько автомобилей. Ну и многие засобирались в отпуск. После ремонта – самое время.

Был конец июля 84 года. Я отработал на «Вязьме» четырнадцать месяцев и уже давно имел право на заслуженный отпуск. Подал заявление. Мне даже прислали замену. Но в отпуск не отпустили, сделали третьим и отправили еще в один рейс. И мне кажется, тут без Пробкина не обошлось. Аркаша, похоже, его уговорил. Аркаша не так давно был в отпуске, чего его менять? Вот и прислали четвертого мне на замену. А третьего не присылали. Но получилось, как получилось. Я не расстроился. Пришли новые люди – капитан, старпом, второй, четвертый. Капитан, Канарейкин, был нормальный, уверенный в себе, с хорошим чувством юмора. Лидер, в общем. Наконец-то нормальный капитан попался. Мы сходили в Гавану, затем в балласте в Роттердам за трубами и в Калининград. В отпуск я ушел только в начале ноября, проработав на «Вязьме» семнадцать месяцев.

Фу-у… Что-то затянулся у меня рассказ про капитана Пробкина. Пора уже закругляться. Но это еще не конец истории.

Прошло три года. Я был уже опытным Сэкондом и работал на теплоходе «Красное Село». Мы возили на Кубу, в порт Моа оборудование для строящегося горно-обогатительного комбината, обратно грузили никелевый концентрат, затем догружались на Континенте трубами. Было много дополнительных работ, за которые хорошо платили чеками. Жизнь, казалось, удалась. Но тут штатного капитана Гаврилова снимают за пьянство. Его же дружок комиссар и настучал. А комиссар, Овчинкин, был такой, себе на уме. Бывший электромеханик, с глазами, как у вытащенного на берег окуня, ничего не выражавшими. Кроме денег, его ничего не интересовало. Ему было интересно только распределением чеков за доп. работы или сдача груза в Моа, от чистой сдачи груза зависела валютная премия. Похоже, он написал на капитана в партком, боясь, что кто-нибудь может настучать раньше него. И вот началось безвременье. Капитаны менялись каждый рейс. И первым пришел Пробкин. Надо же, Виктор Григорьевич, – подумал я. – Тебя тут только не хватало. Пробкин же делал последний рейс перед пенсией, ему нужно было потратить накопленную валюту и, видимо поэтому, его на «Красное Село» и назначили. Судно заходило на Континент почти всегда. В Моа работало много советских специалистов. У многих членов экипажа возникали с ними всяческие взаимоотношения, привезти что-нибудь нужное из Союза, что-то передать, просто посидеть в компании, пообщаться, угостить черным хлебом и репчатым луком, который был, почему-то, на Кубе в дефиците. Овчинкин с Пробкиным запретили сход на берег в Моа вообще. Мол, нечего там делать, достопримечательностей нет, валюту люди не берут, а значит и ходить на берег не надо. Деньги-то у народа на Кубе были всегда, я уже рассказывал. Но левые, и в качестве аргумента за разрешение увольнений не годились. Стоянка была тихой, скучной и унылой.

На обратном пути был заход в Роттердам, откуда мы пошли, как обычно, в Калининград, родину Эммануила Канта и Эрнста Теодора Амадея Гофмана, а также место жительства Ганина Сергея Николаевича. Из Северного моря в Балтику шли проливом Большой Бельт. В проливах лоцманская проводка имелась, но не была обязательной. Когда люди становились капитанами, они первым делом старались получить в Службе мореплавания разрешение на проход проливами без лоцмана. За проход без лоцмана платили чеками. Это было поощрение за экономию валюты. На таком пароходе как «Вязьма» или «Красное Село» это вознаграждение составляло сто рублей. Обычно капитаны брали половину себе, а остальное распределяли между штурманами и иногда старшим механиком. Это я все к тому, что шли мы без лоцмана.

В Большом Бельте есть одно неприятное с точки зрения мореплавания место – это паромная переправа у Корсëра. Пассажирские паромы ходят туда-сюда довольно часто, и им надо уступать дорогу, если они идут справа. В открытом море для этого используется маневрирование курсом – изменяют курс вправо, после расхождения ложатся на прежний курс. В узкостях, где есть возможность выскочить на мель, используют машину – сбавляют ход. Но для этого при подходе к портам или проливам надо заранее перевести машину в маневренный режим, чтобы не повредить двигатель. Двигатель переводится на легкое топливо. У нас все это было сделано, и машина была готова.

Корсëр проходили на моей вахте. Погода хорошая, видимость отличная. Пробкин еще зачем-то усилил вахту, вызвал четвертого помощника. Четвертый, Колька Васильев, был уже опытным штурманом, но работал четвертым из-за отсутствия высшего образования. Учился на заочном. Он стоял в рулевой рубке, подпирая переборку, и не знал, что ему делать, иногда бросая на меня недоуменные взгляды. Капитан был на мостике, а значит и решал все вопросы управления судном. На подходе к паромной переправе мы увидели, как справа вышел паром и пошел на пересечение нашего курса. Я понаблюдал за пеленгом и доложил Мастеру, что пеленг не меняется. Это означало, что мы идем опасными курсами, которые пересекутся в одной точке, если ничего не предпринимать. Тут Пробкин начал какое-то нервное движение, то на крыло мостика, то обратно в рулевую рубку. У него на шее на веревочке висели очки для чтения, которые он, почему-то, то надевал, то снимал. Мы и паром сближались, и пора было уже принимать решение. Пробкин подошел к машинному телеграфу и взялся за рукоятку. Наконец-то, – подумал я. – До парома оставалось пара миль. Надо было просто дать самый малый ход и все. Но Пробкин отпустил рукоятку телеграфа, еще немного помедлил и скомандовал на руль, – Право на борт!

Судно легло на циркуляцию. Мы с Колькой переглянулись с удивлением. Недоумение выражалось даже на физиономии рулевого матроса. Циркуляция, как маневр расхождения, теоретически имел место быть, но как маневр последнего момента, если, например, судно, которое должно уступить дорогу этого не делает. А так, в узкости… Как-то это было неправильно. Судно – не велосипед. Диаметр циркуляции у него несколько кабельтовых. Да и время циркуляции минуты четыре – пять. Кроме того, мы находились в зоне разделения движения, в которой суда должны следовать в общепринятом направлении движения, а не совершать непонятные маневры. Но что делать? Старший приказал. Пробкин вообще как-то не любил дергать машину. Видимо Дед на «Вязьме» его так настроил. Некоторые механики искренне считали, что судно предназначено в первую очередь для того, чтобы возить их главный двигатель, а все остальное второстепенно. Машину, конечно, надо беречь, но не до такой-же степени.

В общем мы крутились. На циркуляции еще и ориентация в пространстве несколько теряется, куда кто едет становится непонятным. И даже картинка на экране радара смазывается от возмущения. Но мы крутились. На дежурном канале кто-то из идущих следом судов сказал, – Эй, Russian ship, вы чего там делаете? – А Пробкин ушел на крыло мостика, как бы стараясь спрятаться от ответственности, и стоял там. Я к нему:

– Там спрашивают, что мы делаем.

– Леонид Павлович, скажите, что мы совершаем циркуляцию – сказал Пробкин раздраженно.

– Мы совершаем циркуляцию, - сообщил я по радио.

– А что вы будете делать, когда ее совершите? – не унимался кто-то любопытный.

– Пойдем своим курсом, – сказал я. Трудно отвечать на подобные вопросы за другого.

В общем, мы крутились. За это время паром давно прошел. Справа вышел еще один и один слева. Они подошли и сбавили ход. Два судна, следующие за нами, подошли и тоже сбавили ход. Еще одно судно, шедшее навстречу, тоже подошло и сбавило ход. Черт знает, что ждать от этих крейзи-русских. Получилось, что все эти суда собрались в одной точке и встали, а мы между ними крутимся, как на сцене. Наконец, мы совершили полный оборот и пошли дальше. Остальные тогда тоже один за другим двинулись по назначению. Пробкин зашел в рулевую рубку и как-то устало сказал:

– Леонид Павлович, командуйте дальше сами. – И ушел с мостика. И было его даже жалко.