Завтра наступит дважды

Глава 10

Полина дрожала и стояла, как вкопанная. Она чувствовала, как дрожь поднимается от колен к груди, как немеют пальцы, сжатые в кулаки. Всё вокруг плыло: лица, шары, огни. Ей казалось, что пол под ногами стал зыбким, как песок. Она вспомнила, что тогда, много лет назад, ничего не подозревала. Просто расстроилась, что музыка оборвалась. Что Андрей отпустил её руку и убрал ладонь с талии. Всё как сейчас. Но в тот вечер она была воодушевлена. Ошеломлена. И в глубине души ликовала от того, что её мечта, пусть криво, пусть неловко, но сбылась. Она стояла рядом с Андреем, он держал её, и на несколько минут мир перестал быть враждебным.

Теперь всё иначе.

Девушка на сцене постучала по микрофону. Звук разнёсся по залу, как удар. Полина вздрогнула. Девушка была в зелёном платье, с каштановыми кудряшками, лёгкая, улыбчивая. Она держалась так, будто всю жизнь провела на сцене, и зал сразу притих, ожидая её слов.

— Дорогие выпускники! — звонко начала она. — Дорогие учителя и родители! Вот и всё. Школьные годы позади. Позади контрольные, звонки, споры с учителями, переживания из-за оценок. За эти годы вы пережили целую жизнь. Кто-то дружил, кто-то ссорился, кто-то впервые влюбился. Время шло, и в этих стенах рождались настоящие истории. Романтика, драмы, секреты...

Она выдержала паузу, обвела зал тёплым взглядом.

— И сегодня, в этот особенный день, мне бы хотелось вспомнить не только об оценках и достижениях. А о том, из чего на самом деле состоит юность. О чувствах. О тех самых первых, ещё наивных, но таких сильных чувствах, ради которых писали записки, передавали слова через подруг, молчали в коридорах и краснели у доски.

Кто-то из девчонок заулыбался. Мальчишки на задних рядах зашушукались. Полина перевела дыхание. Внутри всё сжималось, как пружина.

— В редакцию нашей школьной газеты попало одно удивительное письмо, — сказала девушка, и у Полины всё оборвалось. — Оно затерялось среди других бумаг и ждало своего часа. Но разве можно молчать о таком? В нём девушка объясняется в любви своему возлюбленному. Похоже, чувства были безответными... Но из таких вот драм и детских переживаний и состоит наша жизнь.

Она снова замолчала, глядя в зал с лёгкой улыбкой, как бы приглашая всех разделить с ней этот момент. Потом добавила:

— Я зачитаю. Такое нельзя скрывать.

Полина стиснула кулаки. Ногти впились в ладони. Каждое слово отдавалось в ней тупой болью. Зал снова зашумел, ожидая. Кто-то хихикнул. Кто-то цыкнул, призывая к тишине.

— «Андрей...»

По залу пробежал смешок. Полина вздрогнула. Кровь отлила от лица. Она увидела, как Андрей, стоявший в нескольких шагах, напрягся. Он смотрел на сцену, потом на Полину, и по лицу его пробежала тень.

Девушка в зелёном продолжила читать. Она делала это с выражением, слегка растягивая гласные, как на концерте:

— «Я долго не решалась написать это письмо. Ещё дольше — не решалась его отдать. Я знаю, что ты, скорее всего, не замечаешь меня. Что ты смотришь сквозь, и я для тебя просто девчонка из параллели, из толпы, из ряда. Но я смотрю на тебя каждый день. И не могу перестать. Это сильнее меня. Я не знаю, как это объяснить. Когда ты входишь в класс, у меня всё внутри замирает. Когда ты смеёшься, мне кажется, что свет в коридоре становится ярче. Я понимаю, как это глупо звучит. Но это правда. Ты первый, о ком я думаю утром. И последний, с кем мысленно говорю перед сном. Я не прошу тебя любить меня. Я не прошу отвечать взаимностью. Я лишь хочу, чтобы ты знал: в этом мире есть человек, для которого ты — целая вселенная. Ты вдохновляешь меня. Ты заставляешь меня хотеть быть смелее, лучше, сильнее. Даже если ты никогда не скажешь мне ни слова, я всё равно буду рада, что ты есть. Просто не разбивай моё сердце слишком сильно, ладно? Оно у меня одно. И оно уже наполовину твоё. Наверное, даже полностью. Просто я боялась, что ты это узнаешь. Не от меня. И не так...»

Девушка сделала паузу. В зале повисла тишина, от которой потом бывает мучительно стыдно. А затем она, уже без прежней торжественности, но с затаённым любопытством, произнесла:

— Полина Малышева.

И всё рухнуло.

Смешки. Сначала робкие, потом громче. Мальчишки с задних рядов откровенно заржали. Кто-то ахнул. Кто-то зашептался. Андрей смотрел на неё. В его глазах было удивление. И понимание. И ещё что-то, что Полина не успела разобрать, потому что земля ушла у неё из-под ног.

Тело стало невесомым. Она покачалась, но удержалась. В глазах блестели слёзы. Грудь сдавило так, будто на неё наступили. Голос девушки в зелёном ещё звучал, но слова уже не доходили. Всё смешалось в один давящий гул.

Полина стояла, как раненая, и чувствовала, как по щекам катятся слёзы. Быстро, горячо, неудержимо. Она не могла их остановить. Не могла дышать. Не могла двинуться.

А вокруг смотрели. Все. И каждый взгляд был как осколок. И каждый смешок — как удар. Её письмо. Её чувства. Её сердце. Всё вывернули наизнанку. Перед всей школой. Перед Андреем. Перед теми, кто ещё вчера не знал, что она вообще существует.

Она зажмурилась.

Сейчас.

Вот оно.

То, чего она так боялась. То, что преследовало её долгие годы. То, из-за чего она вычеркнула этот день из памяти. Теперь оно повторялось. Снова. С самого начала. И Полина не знала, хватит ли у неё сил пережить это ещё раз.

Полина смотрела на Андрея и не могла отвести взгляд. В его глазах она увидела не только удивление, но и беспомощность. Он будто не знал, что делать с тем, что только что узнал. Никто из них не знал. Он не решался заговорить, а Полина не могла вымолвить ни слова. Слёзы текли по щекам сплошным горячим потоком. Они капали на подбородок, на платье, на сжатые в кулаки пальцы.

— Прости, — прошептала она одними губами.

Ей казалось, что её голос остался где-то внутри. Снаружи он прозвучал тихо и беспомощно, как шорох листвы за окном. Андрей дёрнулся, будто хотел что-то сказать, но Полина уже попятилась. Она не могла находиться рядом с ним. Не могла видеть, как в его лице отражается её унижение.

Она развернулась и пошла прочь. Толпа перед ней расступалась нехотя, как вязкое тесто. Кто-то оглядывался, кто-то перешёптывался. Позади снова зазвучал голос девушки в зелёном платье. Та уже переключилась на какую-то весёлую историю из школьной жизни, и зал с готовностью зашумел, зааплодировал, забывая о Полине. Но сама Полина забыть не могла. Каждый смешок, каждый косой взгляд врезался в неё, как осколок.

Она брела, не разбирая дороги. Лица людей расплывались, как пятна акварели, размытые водой. Полина уже не понимала, где находится. Она перестала быть взрослой женщиной. Всё, что случилось много лет назад, вернулось с такой силой, что смыло настоящее. Осталось только прошлое: боль, стыд, одиночество.

Она шла, пока не зацепилась подолом за ножку столика с напитками. Резкий рывок — и Полина пошатнулась. Она попыталась устоять, выбросила руку вперёд, но пальцы лишь скользнули по скатерти. Следом опрокинулся второй столик. Всё полетело на пол: стаканчики, бутылки, тарелки, горки фруктов. Грохот был такой, что на мгновение музыка будто отступила.

Полина оказалась на полу. Вокруг зашумели, кто-то охнул, кто-то полез помогать. Она почувствовала чьи-то руки на своём плече и грубо оттолкнула их.

— Не трогай меня! — выкрикнула она.

Голос сорвался. Она с трудом поднялась, чувствуя, как дрожат колени. Нога взорвалась болью. Лодыжка пульсировала, будто по ней били молотком. Полина не смотрела по сторонам. Она вцепилась взглядом в далёкую дверь, ту, что вела к выходу, и пошла к ней. Хромая. Почти бегом. Не оборачиваясь.

Вечер уже опустился на город. Полина выскочила на улицу, и сырой воздух ударил в лицо, как пощёчина. Пахло мокрой землёй, тополиной листвой и чем-то тревожным. Над головой висели фонари. Они заливали дорогу мёртвым жёлтым светом, в котором всё казалось ненастоящим.

Полина шла быстро, насколько позволяла распухшая нога. Слёзы не прекращались. Они лились сами, без всхлипов, без звуков. Иногда она смахивала их ладонью, но они возвращались снова. В голове крутились обрывки письма. Её собственные слова, которые она писала ночами, перечёркивала, рвала, снова выводила дрожащей рукой. А теперь их прочитали всем. Перед всей школой. Перед Андреем.

Она дошла до сквера. Здесь было пусто и тихо. Остановилась у лавочки, сбросила туфли. Они были ей ненавистны. Эти дурацкие лодочки на высоком каблуке, которые она надела, чтобы казаться взрослее. Полина зашвырнула их в темноту. Один улетел в кусты, второй глухо стукнулся о бордюр. Она осталась босиком. Асфальт был холодным и мокрым. Камешки впивались в ступни. Но Полине было всё равно.

Она снова пошла. Рыдания сотрясали плечи. Грудь сдавило, как будто на неё накинули тугую петлю. Она вышла из сквера и побрела вдоль дороги, не разбирая, куда идёт. Навстречу попались выпускники — уже подвыпившие, с бутылками, громким смехом. Они покосились на неё, но не остановились. Полина слышала их голоса, но не различала слов. Всё сливалось в один сплошной гул.

Она вспомнила, как её письмо читали со сцены. Как мальчишки ржали. Как девочки шушукались. Как Андрей смотрел на неё и молчал. Как она стояла, не в силах пошевелиться, и чувствовала себя голой посреди толпы. Всё это снова произошло. Снова. И она снова не смогла ничего изменить.

Впереди показался свет фар.

Яркий, слепящий, нарастающий. Полина замерла. Машина неслась прямо на неё. Внутри что-то щёлкнуло. «Сейчас. Это конец. Авария. Я очнусь». Она сделала шаг вперёд, навстречу свету. Водитель среагировал в последний момент: машина вильнула, пронеслась мимо, окатив её ледяной грязью из лужи.

Полина застыла. Грязь стекала по лицу, по волосам, по платью. Она смотрела вслед удаляющимся фарам и не понимала, почему всё ещё здесь. Почему не проснулась. Почему мир не исчез, не рассыпался, не отпустил её.

Она двинулась дальше.

Ноги дрожали. Дыхание было рваным. Грудь горела. Она не знала, сколько прошла. Минуты? Часы? Ей казалось, что она бредёт сквозь бесконечность. Наконец впереди показались их дом. Окна горели. Там, за занавесками, была мама. Живая. Родная. Ничего не подозревающая.

Полина заколотила в дверь. Кулаки били по дереву, как по крышке гроба. Она хотела, чтобы мама открыла. Хотела упасть ей на руки и исчезнуть.

Дверь распахнулась.

— Господи! — ахнула мама. — Поля, что с тобой?!

Полина молчала. Она смотрела мимо, в глубь дома, и не могла выдавить ни слова. Мама схватила её за плечи, заглянула в лицо.

— Что случилось? Ты меня слышишь? Отвечай!

Полина дёрнулась. Она хотела сбросить её руки, но не было сил. Внутри всё оборвалось.

— Пусти, — прошептала она.

— Нет! Пока не объяснишь!

Мама была перепугана. В глазах стояли слёзы. Полина видела это, но не чувствовала. Ей казалось, что её самой уже нет. Что от неё осталась только оболочка, из которой выпотрошили всё живое.

— Тебе плохо! У тебя истерика! Давай я вызову врача!

— Не надо!

Полина вырвалась и пошла к лестнице. Мама двинулась следом, что-то говорила, уговаривала. Полина не разбирала слов. Лишь гул. Только гул.

— Оставь меня в покое! — выкрикнула она и отпихнула мамину руку.

Та пошатнулась, схватилась за перила. В её глазах мелькнуло такое неподдельное страдание, что Полина на мгновение опомнилась. Но лишь на мгновение. Она уже бежала вверх, перескакивая через ступеньки, спотыкаясь.

Захлопнула дверь своей комнаты. Заперла. Прислонилась спиной к косяку и сползла вниз.

Тишина.

Только дыхание. Частое, рваное, как у загнанного зверя.

А потом Полина закричала. Закричала так, как не кричала никогда в жизни. В этом крике было всё: ненависть, разочарование, позор, одиночество. Всё то, что копилось годами. Всё, что она так старательно прятала.

Она плакала, каталась по полу, рвала на себе волосы. Платье липло к мокрому телу. В висках стучало. Она не могла вдохнуть. Воздух застревал в горле, как будто кто-то сжимал шею.

Паника накрыла её целиком. Полина поползла к окну. Пальцы царапали пол. Она ухватилась за подоконник, подтянулась. Рванула раму. Свежий ночной воздух ворвался в комнату.

Полина высунулась наружу. Звёзды. Тёмное небо. Холод.

Она хотела дышать. Хотела, чтобы этот кошмар закончился. Но мир не исчезал. Он был слишком настоящим.

И тогда в глазах потемнело.

Мир погас.

Глава 11

Полина проснулась от звука, который уже ненавидела всей душой. Противный, резкий, ввинчивающийся в уши, как ржавый гвоздь. Она лежала с закрытыми глазами и надеялась, что ей это мерещится. Но звук не исчезал. Он вибрировал где-то в висках, наглый, требовательный, беспощадный.

Она медленно открыла глаза.

Комната была той же. Розовые обои в цветочек, узкое зеркало с наклейками от жвачек, стол с раскрытыми тетрадями. И будильник. Всё тот же пластмассовый, безвкусный, орущий на всю комнату.

Опять.

Полина резко села. Голова закружилась, но она не обратила внимания. Посмотрела на себя: та же пижама с зайчатами. Те же пушистые тапки у кровати. Тот же запах пыли и старого дерева. Всё вернулось. Или она вернулась.

Она уставилась на будильник, будто ждала, что он заговорит. Что объяснит, почему она снова здесь. Почему утро повторяется. Почему вчерашний кошмар не отпустил её, а снова затянул в себя, как трясина.

В груди заныло. Там, где ещё вчера болело от слез, снова вспыхнули воспоминания. Музыка. Свет. Толпа. Смех. Андрей. Девушка в зеленом платье. Ее письмо, прочитанное вслух. Голос, который выворачивал ее наизнанку.

Полина схватилась за голову и соскочила с кровати. Заходила по комнате из угла в угол, как зверь в клетке. Шаги были быстрыми, рваными. Она прижимала ладони к ушам, будто могла заглушить то, что звучало только внутри.

— Что происходит? — зашептала она. — Только не снова. Только не заново. Пожалуйста, нет...

Голос дрожал. Из глаз брызнули слезы. Она не вытирала их. Они текли по щекам, капали на пижаму, на пол. Она всё ходила и ходила, не в силах остановиться.

Будильник умолк. Наступила тишина. Густая, вязкая, почти ощутимая. Полина замерла посреди комнаты. Сердце билось где-то в горле. К горлу подступала тошнота. Лоб саднил. Она коснулась его пальцами: снова прыщ. Тот же самый. На том же месте. Как будто и не было вчерашнего отчаяния, истерики, грязи, боли.

Она вздрогнула, когда будильник снова разразился трелью. На этот раз он показался ей ещё громче. Ещё наглее. Внутри что-то щелкнуло. Полина подлетела к тумбе, схватила будильник и швырнула его в стену. Пластик ударился о розовые обои, треснул, отлетел. Звук оборвался.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла мама.

— Поля! Что случилось? — спросила она.

Голос был встревоженный, но до боли живой. Полина смотрела на неё и не могла дышать. Мама. Стоит здесь. Ничего не знает. Не помнит. Для неё это утро — обычное, выпускное, хлопотное.

— Мам, — прошептала Полина.

— Я слышала грохот. Ты что-то разбила?

Полина вдруг бросилась к ней. Вцепилась в её руки, как в спасательный круг.

— Мама, что происходит? Объясни мне! Я не понимаю! Почему я снова здесь? Почему всё повторяется?

Мама удивлённо моргнула.

— Что повторяется, дочка? Ты о чём?

— Этот день! — выкрикнула Полина. — Я уже прожила его! Вчера! Или нет... Не знаю! Я была на выпускном, было письмо, они все смеялись... А потом я очнулась здесь. Снова!

Мама побледнела. Она положила ладонь на лоб дочери, как делала в детстве, когда та болела.

— Поля, ты перенервничала. Это из-за предстоящего праздника. Бывает. Посиди, я принесу тебе капли.

— Какие капли?! — Полина отстранилась. — Ты не понимаешь! Я не могу снова это пережить! Ты умерла! Тебя давно нет! Это всё не по-настоящему!

Она выпалила это раньше, чем успела подумать. Мама застыла. В её глазах промелькнуло нечто, от чего у Полины внутри всё оборвалось. Нет, не страх. Скорее растерянность и боль.

— Поля, что ты такое говоришь? — тихо спросила она.

Полина замотала головой. Слова застревали, путались. Она хотела объяснить, но язык не слушался. Мама стояла напротив, живая, настоящая, и смотрела на неё с таким недоумением, будто перед ней не взрослая женщина, а семнадцатилетняя девочка, слетевшая с катушек.

— Тебе нужно успокоиться, — сказала мама. — Посиди здесь. Я сейчас.

Она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Полина осталась одна.

Она опустилась на кровать, обхватила себя руками и замерла. Дрожь не унималась. Казалось, что тело живёт отдельно от неё. Внутри всё звенело, как оборванная струна.

— Что происходит? — прошептала она в пустоту. — Что со мной?

Ответа не было. Только тишина. И где-то внизу мама гремела посудой, наверное, искала капли. А Полина сидела и не знала, что делать. Она снова была в начале дня. В начале самого ужасного дня своей жизни. И выхода из него не было.

Совсем. Никакого. Только стены комнаты, противный будильник и вязкое чувство, что этот кошмар только начинается. И что вырваться из него будет не так просто, как хотелось бы.

Она подтянула колени к груди и уткнулась в них лицом. Хотелось исчезнуть. Раствориться. Перестать быть. Но тело было слишком реальным. Слишком живым.

И это было самое страшное. Потому что впереди снова маячил выпускной. Снова этот зал. Снова письмо. Снова позор. И она не знала, сможет ли пережить это во второй раз. Или хотя бы не сойти с ума до того, как всё закончится. Или начнётся заново. В третий раз. В четвёртый. До бесконечности.

Полина закрыла глаза.

Где-то внизу мама всё ещё искала лекарство. А за окном поднималось солнце, не подозревая, что для Полины этот день уже был прожит. И прожит неправильно. Так, как она поклялась себе больше никогда не жить. И вот опять. Все с начала.

Она всхлипнула.

Сил не было. Только пустота. И внутри неё медленно, но верно зрело понимание: если не понять, почему она здесь, этот день будет возвращаться снова и снова. И выхода не будет. Совсем. Потому что петля уже замкнулась. И держала её крепко. Крепче, чем вчера. Крепче, чем можно было себе представить.

Полина не стала надевать платье. Бардовое выпускное так и осталось висеть на вешалке у шкафа, как немой укор. Она сидела на кровати, обхватив руками колени, поджатые к груди, и медленно раскачивалась из стороны в сторону. Этот ритм помогал ей не сорваться окончательно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

В голове было пусто и одновременно слишком шумно. Второй раз. Тот же день. То же число. Тот же год. За что всё это? Этот вопрос занимал её сильнее, чем попытки придумать, как выбраться. Она снова и снова прокручивала в голове последние события: звонок отца, его глухой голос, слова об Андрее, сборы, машина, трасса, знак «Подгорск». А потом — визг тормозов, удар, боль. Вспышка.

Авария.

Может, всё дело в ней?

Полина перестала раскачиваться. Медленно поднялась с кровати. По телу пробежал холод. Она стояла босиком на старом ковре и смотрела в одну точку, не видя ничего перед собой.

А что, если она умерла?

От этой мысли подкосились ноги. Она снова опустилась на край постели. Умерла. Лежит сейчас где-то там, в искореженной машине, или в больнице под капельницами, а здесь — её личный ад. Повторяющийся выпускной. Тот самый день, который она мечтала забыть. Издевательски точный, до мелочей, до прыща на лбу, до запаха блинов с кухни.

Полина может пережить этот день один раз. Два. Но не сто же. Не бесконечно. От одной мысли сделалось дурно.

В дверь постучали.

— Поля, можно? — голос мамы был мягкий, но настойчивый.

Полина не ответила, лишь взглянула на дверь. Та приоткрылась. Мама вошла с подносом в руках. На нём стоял стакан с водой. От воды пахло травами, чем-то горьковатым и успокаивающим.

— Выпей, — сказала мама.

— Не хочу.

— Надо. Ты сама не своя. Я как лучше хочу.

Мама присела рядом на кровать и обняла её за плечи. Тёплая ладонь легла на спину. Полина вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот, прижалась ближе.

— Мне страшно, мам, — прошептала она. — Я не понимаю, что происходит.

— И не надо понимать. Иногда нужно просто переждать. Отпустить.

— Я не могу.

— Можешь. Ты сильная. У тебя всё получится.

Она гладила её по голове. Медленно, бережно, как в детстве. Полина закрыла глаза и впервые за утро почувствовала, что может дышать. Тепло. Настоящее. Нет, это не ад. В аду не бывает такого тепла.

Полина выпила успокоительное. Поморщилась. Вода была горькая, но внутри стало чуть легче.

— Я оденусь и спущусь, — пообещала она.

Мама кивнула и вышла.

Полина умылась, посмотрела на себя в зеркало. Щёки бледные, под глазами тени. Она не стала укладывать волосы. Просто собрала их в хвост. Надела платье. Оно село так же, как и в первый раз: чуть тесновато в талии, но терпимо.

Спустилась на кухню.

Отец сидел на своём месте, пил чай и смотрел в экран старого телевизора. Пахло блинами. На столе дымилась тарелка. Полина поздоровалась.

— Пап, можно тебя на минуту?

Виктор Семенович удивлённо поднял брови.

— Что-то срочное?

— Отойдём в гостиную. Пожалуйста.

Он нехотя поднялся и пошёл за ней. Полина плотно прикрыла дверь и повернулась к нему.

— Ты звонил мне вчера? — спросила она.

— Вчера? — отец нахмурился. — Поля, о чём ты?

— Ты звонил и говорил, что Андрей погиб. Что похороны послезавтра.

Отец побледнел.

— Что? Поля, бог с тобой! Ничего такого не было! С Андреем... что-то случилось?

— Пап, тише, — попросила она, но тот уже возвысил голос.

— Что за новости такие с утра?! Откуда ты взяла?

На пороге гостиной появилась мама.

— Что у вас тут? Что вы кричите?

Полина поспешно махнула рукой.

— Всё в порядке. Это я виновата. Просто сон. Очень странный сон.

— Какой сон? — не унимался отец.

— Просто сон. Кошмар. Не берите в голову.

Она улыбнулась, но улыбка вышла жалкая. Родители переглянулись. Мама поджала губы, но ничего не сказала. Отец покачал головой.

В этот момент в дверь позвонили. Полина вздрогнула. Катя. Ну конечно. Как по расписанию.

Она обессиленно опустилась на стул. Мама пошла открывать. Полина слышала, как в прихожей зазвучал Катин голос — бодрый, громкий, совсем не подходящий этому утру.