Завтра наступит дважды
Она стояла перед всей школой, сжимая в кулаке остатки своего признания, и понимала: позора избежать не удалось. Только теперь он был другим. Тихим. Едким. Унизительным. Как пощёчина, которую не успели нанести, но след всё равно остался.
Полина развернулась и пошла прочь.
Сквозь толпу. Сквозь взгляды. Сквозь шёпот, который снова нарастал за спиной. Она шла, не оборачиваясь. Внутри было выжжено. Осталась только усталость. Глухая, чёрная, как та самая ночь после выпускного.
Она уничтожила письмо. Но не память. Не чувства. Не ту девочку, которая когда-то написала его, дрожа от любви и страха.
И именно это не давало ей вырваться. Именно это держало её здесь крепче любых петель. Потому что, сколько бы она ни рвала бумагу, внутри всё продолжало болеть. Всё ещё. Даже спустя три выпускных. Даже спустя двенадцать лет. Даже сейчас, когда она шла прочь, сжимая в кулаке бесполезные обрывки.
Полина шла по скверу, и сумерки сгущались вокруг неё, как тёплое одеяло, от которого почему-то не становилось легче. Небо на западе ещё догорало багровыми полосами, но аллеи уже тонули в синеватом полумраке. Деревья стояли неподвижно, будто прислушивались. Воздух был густой, влажный, пах прелой листвой и нагретой за день землёй.
Где-то позади, на самой границе слышимости, ещё гремела музыка. Школа продолжала праздновать. Чужое веселье доносилось до неё обрывками басов, чужими голосами, далёким смехом. А с неё — хватит.
Полина сжимала в кулаке обрывки письма. Бумага была тёплая, смятая, влажная от пота. Она шла, не разбирая дороги, и впервые за этот бесконечный день чувствовала нечто похожее на странное, горькое спокойствие. Письмо не прочитано. Тайна сохранена. Может быть, сработает. Может быть, этот кошмар наконец разорвётся.
Она думала, как быть дальше. Домой. Лечь в постель. Закрыть глаза. Заснуть. А проснуться уже в своей квартире, в своём времени, в своей жизни. В той, где нет этого города, этой школы и этого дня.
Полина дала себе слово: как только вернётся — если вернётся — ноги её в Подгорске не будет. К чёрту всё. К чёрту Андрея. К чёрту подруг. Даже папу с мамой. Особенно папу. В это жуткое место её больше не затянуть. Никогда.
Она заметила, что компания подростков, которая в прошлый раз попалась ей навстречу, ещё не появилась. Оно и понятно: она вышла из спортивного зала раньше, чем по обычному сценарию. Значит, что-то сдвинулось. Значит, не зря. И всё же лёгкости не было.
Полина остановилась у лавочки. Рядом стояла урна. Она посмотрела на свою ладонь, на обрывки письма, зажатые в пальцах. Это словно не бумага. Это осколки её сердца. Его так просто было разбить. Поразительно.
Она вытянула руку. Медленно разжала пальцы. Клочки посыпались в урну, как сухие лепестки. Один зацепился за край, задержался на секунду и исчез в темноте.
Где-то вдалеке зашумели голоса. Полина вытерла одинокую слезинку. Облегчения не было. Тоска накрывала с головой, глухая, как осенняя вода. Она не знала, правильно ли поступила. Просто хотела верить в лучшее.
Немного успокоилась. Злость улеглась внутри, как зверь, уставший метаться. Хватит себя мучить. Письма не было. Позора не было. Истерики, после которой она отключилась, — тоже не было. Она сумела что-то поменять. Может, этого хватит, чтобы выбраться.
Полина вышла к дороге. Пусто. Ни машин, ни людей. Отлично. Она ускорила шаг, почти побежала к дому. Вдоль обочины, мимо старых заборов, мимо палисадников, в которых уже сгущалась тень. Ещё было светло. Совсем чуть-чуть.
Вот уже и дом. Тёмный силуэт за кронами раскидистых дубов. Родной. Тихий. Только дойти.
И вдруг — вспышка.
Полина не успела ни сообразить, ни испугаться. Визг тормозов. Яркие фары. Удар.
Мир взорвался. Спина и голова вспыхнули дикой, нечеловеческой болью. Она хотела закричать — из горла вырвался лишь хрип. Тело подбросило, протащило. Кажется, кто-то вышел из машины. Но она уже не видела.
Перед глазами расползалась мутная бардовая пелена. Густая. Тёплая. Она заливала всё: дорогу, деревья, небо. Полина попыталась вздохнуть — не вышло. Внутри что-то хрустнуло.
Глава 15
Полина маленькая, ей шесть лет, и лето в самом разгаре. В городе, наверное, пыльно и душно, асфальт плавится, и мама не выпускает гулять без панамки. Но здесь, у бабушки, всё другое. Улица тихая, поросшая старыми тополями, акацией и кустами сирени, которая давно отцвела, но ещё хранит в густой листве прохладу. Дом стоит чуть в глубине, за деревянным забором, и кажется, что он не из настоящего времени, а из какой-то доброй сказки, где всегда пахнет пирогами и тёплым молоком.
Полина вбежала в большую комнату босиком. Половицы под ногами тёплые, нагретые за день, чуть поскрипывают, и этот звук ей нравится. Он как будто разговаривает с ней. Она запыхалась: только что играла во дворе, в песочнице, лепила куличики и строила замки, пока бабуля готовила оладьи. На коленках белые разводы от песка, на ладонях прилипли травинки, но ей всё равно. Она счастлива.
Первым делом Полина подбежала к небольшому радио, что стояло на низкой тумбочке у окна. Это старенький приёмник, коричневый, с круглым динамиком и двумя колёсиками. Одно — чтобы включать, другое — чтобы искать волну. Она крутит ручку, прислушивается. Сначала шипение, как будто кто-то дышит в трубку, потом обрывки чужих голосов, музыка, снова шум. И вдруг — весёлая песенка. Про лето, про солнце, про девочку, которая поёт в хоре. Полина улыбнулась, и, устало плюхнувшись в кресло, болтая ногами. Кресло мягкое, продавленное, с высокими подлокотниками, и ей в нём хорошо, как в гнезде.
Она оглядывает комнату. Здесь всё её: и старые, но уютные вещи, и этот особый бабушкин запах — смесь сухих трав и чего-то сладкого, как ваниль. Полина провела рукой по стопке старых журналов, что лежали на тумбочке. Тут и про моду, с яркими обложками и строгими тётеньками в платьях, и про природу, где на развороте прыгает белка, и детские, с картинками и крупными буквами. Она не умеет ещё читать, но любит смотреть картинки и выдумывать по ним свои истории.
Ей нравится разглядывать убранство дома. В углу стоит огромный тёмный шкаф, в котором хранятся украшения, тонкие платки, туфли по старой моде. Они пахнут пылью и духами, и Полина иногда тайком примеряет их перед зеркалом, когда бабушка занята на кухне. На полках — фарфоровые статуэтки, старые фотографии в деревянных рамках, вязаные салфетки. Всё это похоже на музей, но не скучный, а живой, бабушкин. И Полина чувствовала себя здесь своей.
В доме живут двое кошек — Маська и Машка. Одна серая, пушистая, с белой мордочкой, всегда спит на подоконнике. Другая рыжая, тощая и наглая, вечно лезет на стол и ворует еду. А во дворе у будки сидит пёс Пират — добрый, но очень брехливый. Он лает на всех подряд, но Полину не пугает. Пират только с виду грозный, а на деле даёт чесать себя за ухом и виляет хвостом так, что поднимает пыль.
Полина немного передохнула. Из кухни донёсся бабушкин голос:
— Поля, скоро ужин!
Она ответила:
— Я скоро приду!
Но не торопилась. Ей хочется ещё немного побыть в этой комнате, где всё такое знакомое и любимое. Она встаёт с кресла и подходит к старому трельяжу — трём зеркалам, что стоят у простенка. В большом, по центру, и двух маленьких по бокам. Зеркала слегка потемнели от времени, но всё ещё хорошо отражают. Полина смотрит на себя. Солнце пробивается сквозь белую выглаженную и накрахмаленную тюль, и свет ложится на её лицо мягко, как мамина ладонь.
Она кружилась, любуясь собой. Ей шесть, и она себе нравится. Нравится, как блестят глаза, как топорщатся волосы, как платье раздувается колоколом. Было время, когда она принимала себя на все сто. Не думала ни о весе, ни о прыщах, ни о косых взглядах. Весь мир был у её ног. Он принадлежал ей. Он был заключён в этом милом бабушкином доме, в доме родителей, в детском саду, на площадке в парке. И всё это казалось таким простым и понятным, что даже не верилось, что может быть иначе.
Она осторожно достала с полки шкатулку с расписной крышкой. От неё пахло деревом и заботой. Полина обожала эту вещицу. Она всегда стояла на одном и том же месте, рядом с зеркалом, и ждала, когда её откроют. Полина подняла крышку. Внутри, на выдвижной платформе, показалась фигурка балерины в розовой пачке. Она медленно поворачивалась, и заиграла тихая, волшебная мелодия. Полина звонко засмеялась. Поставила шкатулку у зеркала, а сама стала кружиться в танце, подражая балерине.
В комнату вошла бабушка. Она остановилась в дверях и начала хлопать в ладоши, поощряя танец. Полина хохотала и бросилась в её объятия. В них так тепло, так надёжно, как не бывает нигде больше. И этот момент — целый мир, наполненный счастьем, в котором нет места страхам, обид и будущему. Только здесь и сейчас. Только лето, музыка и бабушкины руки.
Бабушка невысокая, полная, в цветастом переднике. От неё пахнет мукой и ванилью. Она обнимает Полину крепко, но не душит, и в этих объятиях девочка чувствует то, что взрослые называют покоем. Она ещё не знает этого слова, но уже понимает сердцем: здесь её любят просто так. Без условий. Без оценок. За то, что она есть.
— Ну всё, пойдём ужинать, — тихо сказала бабушка.
— Бабуль, а можно я ещё немного потанцую?
— Потанцуй, но потом — мыть руки и за стол.
Полина кивнула. Бабушка погладила её по голове и ушла на кухню. А Полина снова кружилась. Ей хорошо. Ей так хорошо, что хочется смеяться без причины. Она кружится до тех пор, пока комната не начинает плыть. Потом падает на ковёр, раскидывает руки и смотрит в потолок, где медленно качаются тени от листвы.
В этот момент она не думала о будущем. Не знала, что вырастет, уедет, похудеет, будет ненавидеть своё отражение, бояться людей и прятать свои чувства. Не знает, что однажды этот дом станет лишь воспоминанием, а бабушка уже не сможет обнять её. Не знает, что жизнь закрутит её так, что захочется вернуться в этот вечер и остаться здесь навсегда.
Но пока ей шесть. И она счастлива.
Скрипнула дверь. На пороге снова появляется бабушка.
— Поля, оладьи стынут.
— Иду!
Полина поднялась с пола, отряхнула платье и побежала на кухню. Там уже накрыт стол: белая скатерть, тарелка с золотистыми оладьями, сметана в стеклянной розетке, чай в старой чашке с синими цветами. Полина забирается на стул, поджимает ноги и тянется к еде.
— Сначала руки, — напоминает бабушка.
Полина нехотя сползла со стула и отправилась к умывальнику. Вода холодная, пахнет железом. Она помыла руки с мылом, разглядывая, как пузырится пена. Потом вернулась за стол. Съела оладьи, макая их в сметану, запивая сладким чаем. Бабушка сидела напротив, смотрела на неё и улыбалась.
— Вкусно? — спрашивала она.
— Очень! — с набитым ртом ответила Полина.
— То-то же. Ешь, маленькая.
И Полина ест. И весь мир в этот момент — это кухня, бабушка, оладьи и тихая песенка из радио, что всё ещё играет в соседней комнате. И нет ничего лучше. Ничего. Потому что именно из таких вечеров и состоит счастье, которое потом будешь искать всю жизнь.
*** *** *** ***
Полина слышала мелодию из старой шкатулки. Нежную, тонкую, как ниточка, что тянется из самого детства. Она ещё не открыла глаза, а на губах уже появилась улыбка. Бабушка. Оладьи. Старый дом. Тёплый свет сквозь накрахмаленную тюль. И эта волшебная фигурка балерины, что кружилась под музыку, как живая.
Она лежала, не шевелясь, и слушала. Мелодия была такой родной, что внутри разливалось тепло. Но потом, медленно, как холодная вода, подступало понимание: это не сон. Это снова будильник. И снова этот день.
Полина открыла глаза. Прикроватная тумба. На ней — маленький пластмассовый будильник. Из него и лилась эта знакомая мелодия. Та самая. Из шкатулки. Она потянулась к нему и осторожно, почти нежно, погладила корпус. Тёплый от утреннего света. Обычный. Круглый. С белыми кнопками. А мелодия — не случайная. Она только теперь поняла, откуда взялся этот звук, который поначалу так её бесил. Это было воспоминание. О бабушке. О любви, которую Полина носила в себе и не замечала.
Она выключила будильник. Села на кровати, свесив ноги. В комнате было тихо. Только за окном чирикали воробьи. Полина задумалась.
Бабушки не стало через год после того воспоминания, что приснилось ей сейчас. Полина тогда была совсем маленькой и не понимала, что происходит. Взрослые были грустные. Мама плакала, но старалась, чтобы дочь не видела. Отец стал ещё молчаливее, чем обычно. Полина в последний раз была в бабушкином доме. Тот стоял притихший, будто тоже скорбел. Она забрала шкатулку с собой. А потом шкатулка куда-то делась. То ли потерялась при переезде, то ли мама убрала её подальше, чтобы не бередить. Полина так и не вспомнила.
А этот будильник они с мамой купили, когда Поля была во втором классе. И поставили на него ту самую мелодию. Под которую некогда кружилась балерина. Теперь он будит её каждое утро этого проклятого дня. Не просто так. Нет. Это отголосок любви. И Полина больше не могла на него злиться.
Она вернула будильник на место. Хватит воспоминаний. От них больно. Только не сейчас. Сейчас нужно думать.
Она посмотрела на календарь. Снова 28 июня. Снова выпускной. Платье висело на месте. Всё то же самое. Четвёртый раз.
Полина потёрла глаза. Потом вспомнила вчерашнее. Вернее, уже не вчерашнее. В прошлой попытке её сбила машина. У дороги, возле дома. Она почти дошла. А потом — удар. Вспышка. Темнота. И вот она снова здесь. Целая. Без царапин. Без боли.
Она пощупала руки. Ноги. Пальцы. Всё на месте. Ничего не болит. Ну вот. Опять. Снова этот жуткий день. Лучше бы всё закончилось.
Полина сидела в растерянности, опустив плечи. Что делать? Она разорвала письмо. Не допустила чтения. Но этого, видимо, мало. Нужно что-то ещё. Что-то более важное. Но что?
Она встала, подошла к зеркалу. Взяла расчёску. Медленно, прядь за прядью, расчесала спутанные волосы. Смотрела на себя внимательно, как на незнакомку. В голове бился один вопрос: что делать теперь? Она изменила события с письмом. Но петля не разорвалась. Значит, дело не только в нём. Или не в нём вовсе.
Полина завязала волосы в хвост. Платье надевать не стала. Вместо него — спортивный костюм и кеды. Сегодня ей не до праздника. Ей нужна информация. Что-то, что поможет понять, почему она здесь. Что-то должно быть. И она это найдёт.
Она спустилась на кухню. Мама, увидев её, шагнула навстречу и обняла.
— Доброе утро, Поленька.
— Доброе, мам.
Полина обняла её в ответ. Крепко. Искренне. Отец, сидевший за столом, удивлённо поднял брови. Он отложил газету и посмотрел на дочь.
— Ты чего в спортивном? — спросил он.
— А когда ты собираться начнёшь? — подхватила мама. — Выпускной же.
— Позже поеду, — сказала Полина.
— Как позже? — мама всплеснула руками. — Поля, ну что значит позже?
— Мам, я разберусь. Не начинай.
Она не дала маме договорить. Взяла со стола мобильник и набрала номер Эдика. Тот ответил после первого гудка.
— Поля, ну наконец-то! Ты где? Я уже выезжаю.
— Не надо, — перебила она. — Я с тобой не поеду.
— В смысле? Мы же договаривались!
— Планы изменились.
— Поля, ты чего? А как же...
Полина не дослушала. Нажала отбой. В трубке тут же снова завибрировало, но она не ответила. Затем набрала Катю.
— Поля! Я уже у твоего дома!
Полина вышла в прихожую, схватила сумку и открыла дверь. Катя стояла на пороге, запыхавшаяся, с косметичкой в руках.
— Ты чего не готова? Мы сейчас всё быстренько сделаем! Я тебе такой макияж...
— Кать, я приеду позже, — перебила Полина.
— Но как же...
— Позже. Всё. Не ждите меня.
Она надела солнцезащитные очки, махнула рукой и быстро пошла к калитке. Катя бежала следом, что-то говорила, но Полина уже не слушала. Ей некогда болтать. У неё четвёртая попытка. И она не собирается тратить её впустую.
Впереди был этот чёртов выпускной. Но сначала — ей нужно понять, что она упустила. Что должна изменить. И как, чёрт возьми, вырваться из этого дня.
Она вышла на дорогу и быстрым шагом направилась в сторону города. В голове уже зрел план. Смутный, рваный, но план. И пусть он пока не ясен, главное — не стоять на месте. Главное — действовать.
Потому что, если она снова просто проживёт этот день, он повторится. Опять. И опять. И опять.
А Полина больше не могла. Не хотела. Не собиралась.
Начиналась четвёртая попытка. И она должна была стать другой. Обязательно. Иначе всё было зря. Иначе эта петля сожрёт её целиком, без остатка. А Полина не для того прошла через всё это, чтобы сдаться. Нет. Только не сейчас. Только не здесь.
Глава 16
Полина толкнула тяжёлую дверь городской библиотеки и вошла. Внутри пахло пылью, старой бумагой и чем-то едва уловимым, напоминающим сушёные цветы. В библиотеке было тихо, только где-то в глубине шуршали страницы и скрипел стул. Полина остановилась у стойки регистраторши. За ней сидела худая женщина в огромных очках, придававших её лицу сходство с удивлённой совой. Она подняла голову, молча выслушала вопрос и указала узенькой ручкой на дальний стеллаж.
Полина кивнула и пошла. Ей нужна была одна книга. О временных петлях. Она узнала о ней сегодня утром, как только проснулась. Пока мама хлопотала на кухне, а отец читал газету, Полина сидела с телефоном и листала сайты, пока не наткнулась на название. Теперь она стояла в отделе научной литературы с уклоном в паранормальное. Отдел был тёмный, тесный, и, судя по запаху, сюда редко кто заходил. Книги стояли плотными рядами, покрытые тонким слоем пыли. Некоторые корешки выцвели, у других были потрёпаны уголки.
Полина нашла нужное. Выписала книгу. Регистраторша медленно, чересчур медленно, вписала название и дату возврата, шевеля губами. Полина едва сдерживалась, чтобы не выхватить книгу из её рук. Наконец та соизволила поставить штамп и подтолкнула книгу через стойку.
— Читальный зал налево, — сухо сказала она.
Полина поблагодарила и уселась за длинный стол у окна. Зал был пуст. Совершенно. Только она и свет, падающий из высоких окон. Полина раскрыла книгу.
Читать вдумчиво не было ни сил, ни времени. Она проводила пальцем по страницам, выхватывая основные термины и то, что автор выделил в рамки. В голове оседали обрывки: определение временной петли, теории происхождения, свидетельства людей, переживших подобное. Кто-то видел умерших родственников, кто-то проживал один и тот же день по несколько раз. Но ничто не совпадало с её опытом.
Вот женщина из одной деревни рассказывала, что видела своего мужа дважды. Он вышел на кухню утром, поздоровался с ней, а потом исчез. Она вернулась в комнату — он спал. Разбудила, а муж клялся, что не вставал. Полина перечитала этот отрывок дважды. Мужчина не помнил. А она помнила всё. Значит, у них разные случаи. Или нет. Здесь повторялось якобы будущее, в не прошлое.
Дальше шли истории людей, блуждавших по лесу. Для них проходили часы, а на деле — не больше одного. Потом автор описывал аномальные зоны, где случаются сбои во времени. Полина пролистала эти страницы. Ничего похожего на Подгорск. Никаких аномалий, никаких зон. Обычный маленький город, в котором ничего не происходит. Но с ней-то происходит.
Она вернулась к разделу, где автор рассуждал о психологических причинах временных петель. Вчитывалась внимательнее. Там говорилось, что иногда травма повторяется, чтобы дать психике возможность адаптироваться. Пережить заново. Исправить. Переписать собственную историю. Люди, склонные к тревожности и самоанализу, прокручивают в голове сотни вариантов, как следовало поступить, хотя ситуация давно завершена. И в этом есть смысл. Но Полина уже пыталась исправить. Она уничтожила письмо. И что? Ничего. Опять этот день. Опять этот город.
Полина захлопнула книгу. Глаза устали. Мозг кипел. Исправить что-то, убрать травму. Но ведь она уже сделала это. Значит, дело не в письме. Нужно подумать. Выписать варианты. Что ещё можно изменить?
Телефон снова разрывался от звонков. Она не смотрела, кто звонит. По времени уже начиналась торжественная часть. Полина подошла к регистраторше и попросила ручку и листок бумаги. Та нехотя дала. Полина вернулась за стол, разложила лист и уставилась на него.
Что стоит исправить? Что она упустила? Что не так в этом дне? Она сжала ручку. Начиналась четвёртая попытка. И она должна была понять. Обязана. Потому что если не сейчас, то когда? Если не она, то кто?
За окном светило солнце. Город жил своей жизнью. А Полина сидела в пустом читальном зале и смотрела на чистый лист, как на дверь, которую нужно открыть. И где-то глубоко внутри уже зрела мысль, что ответ не снаружи. Он внутри неё. И чтобы его найти, придётся копнуть. Глубоко. Очень глубоко. Туда, куда она не заглядывала долгие годы. Туда, где жила не только боль, но и правда. Та, от которой она так старательно бежала.
И, возможно, именно поэтому петля не отпускала её. Потому что она снова и снова пыталась изменить внешнее, не замечая главного. Не замечая себя. Не замечая того, что нужно было не исправить, а принять. Но до этого осознания было ещё далеко. А пока Полина сидела и писала. Пункт за пунктом. Вариант за вариантом. И каждый казался ей недостаточным.
Но она не сдавалась. Потому что сдаться означало остаться здесь навсегда. А этого она не могла допустить. Не после всего. Не после того, как увидела маму. Не после того, как впервые за долгое время почувствовала, что способна бороться.
Полина вывела первую строчку.
«Найти того, кто украл письмо».
Потом вторую.
«Поговорить с Андреем».
Третью.
«Ссора с Оксаной».
И остановилась. Потому что поняла: самый главный пункт пока не написан. И именно его нужно отыскать. Чего бы это ни стоило.
Она снова уставилась в окно. Там шёл обычный июньский день. Тёплый, светлый, ничем не примечательный. А для неё он был тюрьмой. И выход из неё был где-то рядом. Очень близко. Но пока невидимый. И Полина знала: найдёт. Потому что иначе и быть не могло. Иначе всё зря.
Она сжала ручку крепче. Пора. Начиналась четвёртая попытка. И на этот раз она не отступит. Не свернёт. Не сдастся.
Она будет искать, пока не поймёт. Или пока этот день не сломает её окончательно. Но даже тогда — она хотя бы попытается. По-настоящему. Как не пыталась никогда.
Полина сделала глубокий вдох и снова склонилась над листом. Впереди был длинный день. И он принадлежал ей. Наконец-то. Полностью. И она не собиралась отдавать его без боя.
*** *** ***
Тем временем В актовом зале среднеобразовательной школы Подгорска повисла тишина. Плотная, вязкая, как кисель. Ребята с первых рядов — нарядные, прилизанные, в костюмах и платьях, — начали оглядываться. Директор поправил очки и ещё раз глянул в список.
— Малышева!
Тишина.
Место у прохода во втором ряду пустовало. Эдик сидел, сжав челюсти, и смотрел на пустой стул так, будто тот был виноват во всех его бедах. Он быстро написал Полине смс: «Ты где? Срочно иди сюда!» И стал ждать.
Директор откашлялся и снова повторил:
— Полина Малышева.
Ответа не было. В зале кто-то хохотнул, кто-то зашептался. Директор отошёл от микрофона и строго посмотрел на Елену Александровну. Та развела коротенькими ручками и состроила невинное лицо. Мол, я здесь ни при чём.
Директор вернулся к микрофону.
— Церемония продолжится, — сухо произнёс он. — Малышева Полина заберёт документ об образовании позже.
Зал снова зашумел, но уже спокойнее. Праздник продолжался без Полины.
А сама Полина в этот момент подходила к спортивному залу. Ребята уже вышли с церемонии и торопились на дискотеку. Смех, гомон, шары. Полина шла сквозь толпу в спортивном костюме и кедах. Она выделялась в обычной одежде. Была чужой среди нарядных одноклассников.
Она высматривала Андрея. Но вместо него, разумеется, появился Эдик. Схватил за руку и потащил в сторону, подальше от толпы.
— Ты что творишь? — прошипел он.
Полина вырвала руку.
— А ты что творишь?
— Ты меня подвела! У нас был уговор!
— Эдик, остынь.
— Не остыну! Из-за тебя моя Оксана сейчас с этим придурком за ручку ходит, а я торчу тут, как идиот, на чужом празднике!
Полина закатила глаза. Этот разговор она слышала уже в пятый раз. Буквально.
— Я уже в пятый раз слушаю твои жалобы, — сказала она. — И попытки обвинить меня в том, что я нарушила договор.
Эдик нахмурился.
— Что? С дуба рухнула, Малышева? Мы с тобой сегодня и не разговаривали толком.
— Забудь.
— Что значит «в пятый раз»?
— Устрою всё, как должно быть. Но не сегодня.
Она развернулась и пошла.
— А когда?! — крикнул он ей вслед.
Полина обернулась.
— Завтра.
Эдик всплеснул руками и остался стоять у входа, растерянный, злой, ничего не понимающий.
Полина наконец увидела Андрея. Он стоял у сцены, с кем-то разговаривал. Она двинулась к нему. Но её снова схватили за руку. Резко, цепко.