Роддом 19. Назад в СССР

Глава 1. Косынка

Камера крупно взяла её лицо.

Софиты выхватили серебристо-пепельные пряди и внимательные, пронзительные серые глаза. Острый, умный взгляд.

Она говорила, чуть склонив голову, как бы размышляя вслух.

Ведущий Артём представил её со сладковатой улыбкой, в которой она заметила снисходительность:

— А пока одни ностальгируют по советскому прошлому, другие видят в нем истоки сегодняшних проблем. Почему так происходит? С этим вопросом мы обратились к известному политологу, доценту Екатерине Викторовне Ларионовой. Екатерина Викторовна, вы как раз из тех, кто считает СССР обречённым проектом. Что, всё было так плохо?

Она встретила его взгляд, мгновенно уловив вызов.

Он был молод, самоуверен, дитя девяностых, воспитанный на глянцевых журналах и либеральных учебниках. Он не нюхал пыль библиотечных архивов, не держал в руках партбилеты своих родителей, к которым они относились как к драгоценности, понятия не имел об абсолютном доверии, порядочности и страхе того времени, сплетённых воедино.

— Я из тех, кто считает, что история не бывает чёрно-белой, Артём, — ее низкий, грудной голос прозвучал спокойно, но в студии стало тише. — Эпоху застоя, условно говоря, брежневские семидесятые, сегодня активно идеализируют. Именно этот период и заложил ту самую мину замедленного действия, которая в конечном итоге привела к распаду СССР.

— Мину? — Артём игриво поднял бровь, повернувшись к камере, будто делясь со зрителями ее «чудачествами». — Но позвольте, люди же были счастливы! Рождаемость, бесплатное образование, медицина, жилье, покорение космоса! Вы хотите сказать, это всё миф?

— Я хочу сказать, что государство требовало от человека полного внешнего конформизма, но при этом не могло обеспечить его внутреннее согласие с системой. Люди научились мастерски имитировать лояльность, но не испытывать её. Это и есть та самая мина — всеобщий цинизм.

— Сильно сказано! — Артём сделал театральную паузу. — «Всеобщий цинизм». То есть вы утверждаете, что весь советский народ был нацией лицемеров и обманщиков? Что не было искренней веры в идеалы? Любви к Родине?

Это была грубая провокация, подмена понятий.

Екатерина Викторовна почувствовала, как по спине пробежал холодок гнева.

Он намеренно упрощал и оглуплял ее слова, чтобы создать зрелищный спор. Она знала, к кому идёт на программу.

— Не надо передёргивать, — её голос зазвучал твёрже. — Я говорю о системной проблеме, а вы пытаетесь свести её к оскорблению людей. Это не вина людей, это преступление системы против них самих.

Она видела, как взгляд Артёма загорелся азартом. Скандал был на крючке. Рейтинги росли. Ларионову трудно было вывести из себя, она всегда справлялась с провокациями подобного рода. Он ликовал.

— Преступление? — он свистнул. — Очень смелое заявление для телеэфира. То есть вы утверждаете, что СССР был преступным государством?

Он перешёл все границы. Это был уже не спор, это был подлог, рассчитанный на то, чтобы вывести её из себя, заставить наговорить лишнего.

И в этот момент, глядя на его самодовольное, молодое лицо, она поймала себя на парадоксальной мысли.

Да, всё так. Она говорила то, что считала верным, что изучала годами. Но… те самые семидесятые были и самым счастливым периодом в её жизни. Себя не обманешь. За плечами шестьдесят восемь лет, разных, добрых и злых. А то время… то время было юностью. Беззаботной, весенней, полной надежд и радости. Море друзей, когда ценились знания, умения, честность, взаимопомощь. Любовь… та самая, единственная.

Разрыв между холодным анализом учёного и тёплой памятью сердца оказался слишком резким. Голова её вдруг закружилась

— Вы… вы сознательно манипулируете, — её голос, обычно абсолютно чёткий, вдруг дрогнул. Она судорожно схватилась за край стола, но пальцы не слушались. — Это… это недопустимая…

Она не договорила. Резкая, обжигающая боль в виске, будто вкручивали раскалённую спицу. Софиты поплыли, расплылись в ослепительное белое пятно. Собственный голос ушел в глубь нарастающего гула. Её обдало волной невыносимой жары, сменившейся леденящим холодом.

Провал. Тишина.

Первое, что она ощутила, — это запах. Резкий, кисловатый запах хлорки, варёной капусты и чего-то сладковато-молочного, человеческого. Этот запах был густым, почти осязаемым, он обволакивал, лез в ноздри, въедался в кожу.

Веки были свинцово тяжёлыми. Она с трудом открыла глаза.

Яркий белый свет бил в зрачки не от софитов, а от лампочки под матовым стеклянным колпаком на высоком потолке. Потолок был выкрашен масляной краской, кое-где покрыт паутиной трещин. Она разглядывала эти трещины с секунду, другую, и где-то на третьей секунде в её усталом, измученном спором мозгу начала пульсировать одна-единственная, нелепая мысль: «Я не помню, чтобы в гримерке был такой потолок. И пахнет здесь не духами и кофе, а… чуть ли не родильным домом».

Она лежала на жёсткой кушетке, обитой коричневой клеёнкой, в небольшой комнате, заставленной железными шкафами. Где студия? Камера? Где её костюм?

Она попыталась подняться и ахнула. Тело было чужим. Лёгким, гибким, без привычной ломоты в коленях и спине, которая последние лет десять была её верной спутницей по утрам. Она посмотрела на свои руки. Это были руки молодой девушки: сильные и полные жизни. Миндалевидные ногти коротко подстрижены. На левом запястье — след от свежего ожога, которого у неё, Екатерины Викторовны, точно не было.

В дверь просунулась голова в белоснежной косынке:

— Тось, ты чего разлежалась? Голова прошла? Кончился твой пересменок, беги на пост, роженицу из пятой палаты на предродовую готовят, Митюхину, у неё схватки учащаются!

Екатерина Викторовна замерла. Тось?

Она обвела взглядом комнату: советский плакат «Чистота — залог здоровья», стерилизационные кипятильники, а на ногах… на ногах красовались белые носки с растянутыми резинками с синим кантиком. Гладкие, упругие молодые стройные ноги. Не ноги, а ножки. Они действительно были её? Такие красивые…

— При чём тут роженица? — прошептала она, чувствуя, как где-то глубоко в черепной коробке начинает зарождаться паника. — Я в роддоме?

— Вставай, давай!

Фыркнула голова в косынке и исчезла.

Сердце заколотилось с бешеной силой. Она подбежала к маленькому зеркальцу, висевшему над раковиной. На неё смотрела круглолицая, испуганная девушка лет двадцати с большими серыми глазами и непослушной светлой прядкой, выбившейся из-под косынки. Она никогда в жизни не носила косынок. А тут… какая-то Тося.

Из коридора донесся душераздирающий крик женщины и суетливые шаги медсестер. Где-то зазвонил телефон, тот самый, как тогда, давно, очень давно… Она помнила этот звонок.

Екатерина Викторовна медленно опустилась на табурет, цепляясь дрожащими пальцами за холодный край раковины.

Ее аналитический ум, только что разбиравший в пух и прах целую эпоху, дал сбой. Она вдруг отчётливо осознала всю иронию момента: она, доцент, исследователь советской системы, только что в прямом эфире разоблачавшая «мину замедленного действия», теперь сидела в теле санитарки с вытянутыми резинками на носках в роддоме, и единственная мысль, от которой стыла кровь в этих молодых, полных сил жилах, была проста и ужасна:

«Я, кажется, умерла тогда в студии. И попала в тело санитарки Тоси. Я на том свете? В каком-то другом измерении? Или в прошлом? Какой сейчас год? Где я? В каком городе? Боже мой, если это прошлое… я же знаю, что будет дальше. Со всеми нами. Со всей страной. Или всё не так?»

Глава 2. Кинотеатр "Спутник"

Екатерина Викторовна — нет, теперь она просто безымянное сознание в чужом теле — сидела на табуретке, вцепившись в раковину. В зеркале девушка с большими испуганными глазами повторяла её движения.

Тося. Имя отзывалось глухим эхом где-то в закоулках этого нового, чужого мозга. Вместе с ним пришли обрывки чужих чувств: липкий страх перед тётей Зиной, тяжелая усталость в мышцах после смены, сладковатая, щемящая нежность к высокой спортивной фигуре врача Сергея Петровича…

«Прекрати!» — мысленно крикнула она себе, тому, кто сидел в её голове. Политологу. Ученому. «Это не твоя влюбленность. Это какая-то Тося в тебя вселяется. Или ты в неё. Нужны факты».

Факт первый — молодое здоровое тело. Она расстегнула халат, чтобы убедиться, что оно вообще её. Под халатом была хлопковая, с тонкой кружевной тесьмой комбинация в незамысловатый цветочек, а под ней белый лифчик, тоже хлопковый, без чашечек, идиотского покроя. Быстро застегнулась.

Дверь внезапно открылась, и зашла пухлая женщина в белом халате.

— Тось, ты чего тут в себя так долго приходишь? Опять голова болит? Выпила бы чего. Беги, тебе говорят! Митюхина кричит, как резаная, а в предродовой уборка. Да смотри, чтобы Степановна тебя не застукала с сигаретой, а то вон уже сколько жалоб было.

Жалобы? На Тосю? Она курит? Она заставила новое тело встать. Оно послушалось с пугающей легкостью.

— Какие… жалобы? — её голос прозвучал непривычно высоко, почти звонко.

Женщина фыркнула:

— Как какие? Мусор не вовремя выносишь, ординаторскую не убрала после обеда. Бумаги в архив по датам разложила, а картотеку по алфавиту всю перепутала! Умная ты у нас больно, а толку? Беги!

Тося вышла в коридор. Бесконечный. Стены покрашены до половины зеленой масляной краской с тёмно-зелёным ободком. Шум, крики, запахи — всё ударило в голову какофонией живого больничного быта.

Она двигалась на автопилоте, который включали мышцы. Привела в порядок предродовую, автоматически разложив инструменты так, как это делала бы опытная медсестра её времени. Руки сами знали, что делать: зажимы — слева, корнцанги — справа, стерильные салфетки — стопочкой.

За этим занятием её и застала акушерка Степановна — сухая, с острым взглядом, способным заморозить кипяток.

— Луговая, это что? — она ткнула пальцем в аккуратно расставленные зажимы.

— Инструменты, — тихо ответила Тося. Она вдруг почувствовала себя студенткой на экзамене, хотя ещё полчаса назад сама принимала экзамены.

— Я вижу. Кто тебя учил так класть? Ты у нас санитарка, а не сестра. Не выпендривайся! Иди, полы в коридоре приведи в порядок за ординаторской в конце, там после передачи что-то разлили.

«Спокойно, — сказала Тося себе, крепко сжимая швабру. — Ты, Екатерина Викторовна, пережила трех министров образования, защитила диссертацию в разгар перестройки, когда диссертационные советы закрывались как консервные банки с огурцами в разгар сезона. Какую-то Степановну ты переживёшь».

Весь день прошёл в столкновениях. Её «правильные», эффективные действия вызывали подозрение. Её растерянность в простейших бытовых вопросах — где взять тряпку? Чем мыть этот проклятый пол? Почему у ведра нет отжима? — вызывала у коллег искреннее веселье. Одна из медсестер, Валечка, шепнула другой: «Тоська сегодня тормозит, будто первый день на работе».

Она была чужой. Странной. Настоящая Тося, судя по обрывкам воспоминаний, была мечтательной, неуклюжей, влюбленной и боязливой. Новая — собранной, молчаливой, с взглядом, от которого старшая медсестра Ольга Игоревна невольно отвела глаза. С взглядом явно не двадцатилетней девчонки.

Кто такой Сергей Петрович, она так и не выяснила. Его фамилия — Сомов — всплыла в разговоре медсестер, и когда Тося услышала это имя, то в груди что-то ёкнуло. «Молодой, красивый хирург, — прокомментировала Екатерина Викторовна эту реакцию с иронией. — Ну конечно. В кого же еще влюбляться санитарке в семидесятые?»

Смена закончилась. Завтра выходной. Она, одетая в тяжелое, неуклюжее синее пальто с меховым воротником из цигейки, вязаную шапку на подкладке и потрёпанные коричневые сапоги. На левом железная молния еле закрывалась.

Тося вышла на весенние улицы Москвы 1972 года.

Воздух был обжигающе свежим. Снег ещё не сошёл, лежал серыми, грязными холмами по краям дороги, но солнце светило по-весеннему ярко, и от этого света у Тоси на лице заиграла улыбка. Она забыла, каким ярким бывает солнце, когда тебе двадцать. В её шестьдесят восемь оно всегда казалось обыкновенным. На него некогда было обращать внимание.

Прямо перед главным входом роддома она увидела белую статую: сидящая мадонна с открытой грудью в длинных одеждах, босая, с младенцем на руках. В замысле чувствовалась претензия на античность. Облезлая после зимы, с почти чёрным основанием. На голове сидела ворона.

— Соцреализм, — прокомментировала Екатерина Викторовна вслух и тут же оглянулась — не слышал ли кто. Голос прозвучал тонко, по-девчоночьи, и это сбивало с толку больше всего.

Куда идти?

Она понятия не имела.

Роддом находился в Лефортово. У чёрта на рогах. Екатерина Викторовна родилась на Мясницкой, потом жила в разных местах, но всегда в пределах Садового. Лефортово для неё было зоной, куда ездят на экскурсии в «Лефортовский парк», где Пётр I участвовал в «потешных морских боях» на прудах. Она там, кажется, так ни разу и не была.

Где-то вдали слева звенели трамваи. Она пошла на звук. Справа она увидела странный котлован, а на дальнем конце — светлое здание, облицованное плиткой, на котором горела вывеска: «Кинотеатр «СПУТНИК» широкоэкранный». Это была задняя часть здания, с тремя закрытыми высокими дверями, откуда обычно выходила публика после сеанса.

Тося свернула к кинотеатру. Решила, что рядом наверняка есть остановки трамвая. Да и стало любопытно: как выглядел этот кинотеатр «Спутник» в те годы, когда она сама была молодой? Она вдруг с удивлением поняла, что ей, Екатерине Викторовне, безумно хочется вспомнить. Вспомнить себя прежнюю.

На крыльце прохаживались люди в ожидании сеанса, но их было немного. Рабочий день еще не закончился. Тося поднялась по ступенькам, встала за наружными квадратными колоннами.

По обе стороны от главного входа висели два плаката. Один — с Нонной Мордюковой и ее сыном. Фильм «Русское поле».

Тося отлично помнила этот фильм. Про женщин-трактористок. Трактористок, потому что мужиков в послевоенной стране не хватало нигде. Трагичный фильм. В конце у героини погибает сын на службе во время советско-китайского конфликта на границе. Что-то она там говорит в самом конце… чтобы детям не мешали жить…

Как давно она его смотрела! Память продолжала удивлять. В «Русском поле» была хорошая музыка и песня. Кто пел? В голове сразу заиграла мелодия, и вспомнилась не только музыка, но и первая строчка:

Мне белая вьюга уронит в ладони

Перо с крыла…

… Ненашева. Галина Ненашева. Она была очень популярной и любимой. Певица с короткой стрижкой и тёмными волосами, с не совсем типичным образом для советской эстрады тех лет.

На втором плакате красовались сказочные герои из «Варвары-красы — длинной косы». Чудо-Юдо. Царь Берендей.

Девушка улыбнулась, вздохнула и полезла в Тосину сумочку — потрёпанную, на манер охотничьей, с застёжкой-кнопкой, которая не застёгивалась. Внутри лежала записная книжка в клеёнчатой обложке, пара билетов, куда, она не поняла, дешевая помада в железном футляре и — о, радость! — три рубля мелочью.

«Сигарет нет, — констатировала она с облегчением. — Значит, жалобы были не на Тосю, а на кого-то другого».

Она открыла записную книжку на букву «Т», где был написан телефон, напротив которого стояло имя: «Тётя Зина». Что-то в голове постоянно вертелось вокруг этого имени. Но как позвонить? Как узнать адрес хотя бы? Она чувствовала, что Тося должна была после смены идти именно к этой тёте Зине. Или домой. Но где этот дом?

Она стояла на крыльце кинотеатра, сжимая в руке потрёпанную записную книжку, и чувствовала себя совершенно беспомощной.

— Антонина! — услышала она за спиной мужской голос.

Глава 3. Пироги с капустой

Она вздрогнула. Потом медленно, очень медленно повернула голову.

На неё смотрел молодой парень в расстёгнутом сером пальто, из-под которого виднелась форма — гимнастерка защитного цвета без погон. Курсант? Военнослужащий? Лицо у него было обыкновенное: русая чёлка, падающая на лоб, светлые брови, ясные глаза. Но взгляд был напряжённый, и в нём читалась смесь надежды и тревоги. Он держал в руках букет мимоз — жёлтых, пушистых.

— Тось, я жду тебя целых полчаса. Ты сказала, что в пять, а сейчас половина шестого. Я думал, ты уже ушла. Замёрз, как собака.

Тося открыла рот. И закрыла. Мимозы, форма, этот взгляд, полный надежды… Она лихорадочно перебирала Тосины обрывки воспоминаний. Сергей Петрович? Нет, это не Сергей Петрович. Это кто-то другой. Какое-то имя вертелось на языке, но не выходило.

— Ты чего? — парень шагнул ближе, и Тося инстинктивно отступила на шаг назад. Его лицо вытянулось. — Тося? Ты чего смотришь на меня, будто в первый раз видишь? — он неуверенно усмехнулся. — Я, конечно, понимаю, что мы поссорились, но… мимозы-то я купил. Как ты любишь.

В его голосе прозвучала такая уязвимость, что у Екатерины Викторовны — политолога, доцента, критика системы — что-то кольнуло в груди. «Молодой человек, — подумала она, — я понятия не имею, кто ты и почему мы поссорились. У меня сейчас проблема посерьёзнее, чем твои мимозы. Я вообще в другом времени жила не так давно».

Но вслух она сказала не это. Она вдруг вспомнила, как сама в свои двадцать была точно так же глупа и влюблена, и как мужчины смотрели на неё с такой же надеждой. И как она, бывало, мучила их своим молчанием.

— Прости, — выдавила она чужим голосом. — Голова… болит.

Парень тут же подался вперёд, его лицо изменилось: тревога сменилась испугом.

— Опять? — он сунул мимозы под мышку и протянул руку, чтобы коснуться её лба. — Тося, ты к врачу ходила? Я же тебе говорил: нельзя так работать. Эти смены по двенадцать часов, эти твои роженицы, этот запах хлорки… Ты себя не бережёшь!

Его рука была тёплой. Пахло от него дешёвым одеколоном и свежестью. Екатерина Викторовна, которая уже лет двадцать никому не позволяла трогать себя без спроса, поймала себя на том, что не отстраняется. Тело Тоси явно было довольно прикосновением.

— Я… я просто устала, — сказала она, стараясь говорить мягче. — И правда голова раскалывается. Ты извини, я сегодня не в себе.

— Это заметно, — парень вздохнул, убрал руку и сунул мимозы ей. — Держи. Я провожу тебя. Тётя Зина, наверное, волнуется.

«Ага, тётя Зина!» — мысленно воскликнула Екатерина Викторовна. — «Вот куда мне надо!»

— Да, — быстро сказала она. — К тёте Зине.

Парень посмотрел на неё с недоумением:

— Ну да, к тёте Зине. Ты же у неё живешь. Тося, ты точно в порядке? Может, в поликлинику сходим? Или я тебя на такси довезу?

— Не надо такси, — она взяла его под руку, чувствуя, как Тосино тело расслабляется от этого жеста. — Пройдёмся. Мне воздух нужен. Голова… пройдёт.

Они пошли по весенней, грязноватой Москве. Тося старалась идти ровно, хотя ноги в этих дурацких сапогах то и дело скользили на ледяных лужах. Парень поддерживал её под локоть, и она чувствовала, как он волнуется, и то и дело на неё косится.

— Слушай, — сказал он, помолчав. — Ты на меня не сердишься? За тот разговор?

— За какой? — осторожно спросила она.

— Ну, за разговор про свадьбу. — Он вздохнул. — Я знаю, что ты хочешь работать, учиться, стать медсестрой. Я не против. Я же сказал: иди, учись. Я подожду. Но ты же знаешь мою мать… она хочет, чтобы всё было «как у людей». Сначала свадьба, потом дети, потом… Ну, в общем, я её не слушаю. Я тебя слушаю. Ты же знаешь.

«Свадьба? — Екатерина Викторовна едва не споткнулась. — Эта девчонка, оказывается, невеста? И учиться хочет на медсестру? А работает санитаркой?»

Она посмотрела на парня. Лет двадцать пять, не больше. Лицо открытое, честное. Форма, значит, служит. Может, курсант военного училища, а может, уже лейтенант. Таких в её молодости было много — немногословных, с прямыми спинами и взглядом, устремленным в будущее.

— Я… я не сержусь, — сказала она наконец. — Просто… я сейчас много думаю. О разном. О том, что важно, а что нет.

— Важно, чтобы ты была здорова, — отрезал он. — А всё остальное приложится. Вот увидишь. Я тебя никому в обиду не дам. Ни матери, ни тёте Зине, ни Степановне этой твоей.

Тося невольно улыбнулась. Какая трогательная наивность. «Никому в обиду не дам». В её-то времена мужчины разучились говорить такие слова. Или стеснялись.

— Как тебя зовут? — спросила она вдруг.

Парень остановился как вкопанный. Повернулся к ней. В глазах его было такое изумление, что Тося поняла: она сморозила глупость.

— Тося, — медленно, очень медленно произнес он, — ты что, правда меня не узнаешь? Это же я, Коля. Коля Ковалёв. Твой Коля. Мы с тобой почти два года встречаемся. Или ты после той ссоры решила меня забыть?

Она смотрела на его растерянное, обиженное лицо и чувствовала, как в груди, где-то глубоко, под сердцем, разливается тёплая волна чужой, не её, любви. Тело Тоси откликалось на этого парня. Руки хотели его обнять. Губы хотели сказать что-то ласковое.

Но Екатерина Викторовна — та, что из будущего — вдруг испугалась. Не за себя. За них. За этих двоих — Колю и Тосю — которые, наверное, любили друг друга, ссорились, мирились, строили планы. Она знала, что ждёт их впереди. Или не знала? История для неё была книгой, которую она перечитывала сотни раз. Но сейчас она вдруг осознала, что история — это не параграфы в учебнике. Это люди. Которые ждут у кинотеатра с мимозами. Которые хотят пожениться, учиться, родить детей. Которые верят, что всё будет хорошо.

— Коля, — тихо сказала она, и голос её дрогнул. — Коля, прости меня. Я… я очень устала сегодня. У нас была трудная роженица, я не спала почти сутки. Голова совсем не варит. Ты уж прости меня, дурочку.

Коля смотрел на неё секунду, другую, потом его лицо разгладилось. Он шагнул вперед и осторожно, будто боясь спугнуть, обнял её.

— Дурочка ты, Тося, — сказал он в её макушку. — Моя дурочка. Пойдём, я тебя чаем напою. Тётя Зина, наверное, уже пироги с капустой испекла.

Она вздохнула. Ее аналитический ум, наконец, включился, но выдал не диссертационный вывод, а простую, человеческую мысль:

«Я здесь не для того, чтобы менять историю. Я здесь для того, чтобы понять, почему эта история была именно такой. И почему, зная всё наперед, я всё равно чувствую себя счастливой. Прямо сейчас. В этом дурацком пальто, в этих сапогах и с мимозами в руке. Счастливой».

Тося посмотрела на Колю. Он шел, чуть прищурившись от весеннего солнца, и улыбался.

— Коля, — сказала она. — А что ты думаешь о Брежневе?

— О ком? — он переспросил, не поняв. — Ты о Генеральном секретаре? — он удивился. — А с чего ты вдруг? Дома, что ли, по телевизору передачу пропустила? Да нормально. Стабильность. А что?

— Да так, — Тося-Екатерина пожала плечами. — Просто интересно.

Коля хмыкнул и крепче сжал ее руку.

— Ты, главное, не думай о политике, Тося. Зачем тебе? Думай о нас. О свадьбе. А Брежнев… ну что Брежнев? Он далеко, а мы тут. Жить надо.

Они свернули во двор, и Тося увидела старый московский двор с качелями, деревянными скамейками и огромными сугробами, которые только начинали таять. Где-то вдалеке играла пластинка: «А у нас во дворе есть девчонка одна…»

Она остановилась.

— Коля, — сказала она очень серьезно. — Я хочу тебе кое-что сказать. Не сейчас, потом. Но ты должен знать: что бы ни случилось, что бы я ни сказала или ни сделала в ближайшее время… помни, что я… То есть… — она запнулась, — что я люблю тебя. Ладно?

Коля посмотрел на неё, и в его глазах зажглось что-то тёплое, немного испуганное, но бесконечно нежное.

— Ладно, — сказал он. — Я тоже тебя люблю, глупая. Пошли, а то тётя Зина нас обыщется.

Они вошли в подъезд, пропахший кошками и жареным луком, и Екатерина Викторовна, политолог, доцент, женщина из будущего, вдруг с удивлением поняла, что плачет. Слёзы текли по щекам Тоси, и они были солёными, настоящими, и их было не остановить.

«Вот ты и вернулась, — сказала она себе. — В своё прошлое. Только не в своё. В чужое. И почему-то это чужое прошлое вдруг стало твоим настоящим. И кажется, единственно возможным».

Она вытерла слезы рукавом пальто и улыбнулась.

— Пойдём, — сказала она Коле. — Пироги с капустой. Это я люблю.

Глава 4. Тётя Зина

Квартира находилась на пятом этаже кирпичной хрущёвки без лифта. Тося, с её новым лёгким телом, взлетела по лестнице не просто без одышки, она вообще не заметила эти пять этажей. Такая прыть ощущалась как чудо. Она поймала себя на мысли, что начинает привыкать к этому телу — к его послушности, к его молодой силе. Коля поднимался следом, чуть тяжелее дыша, но улыбался.