Роддом 19. Назад в СССР

Глава 8. Бауманская

Тося вышла из трамвая на Бауманской и направилась к зданию метро. Весенний воздух, ещё холодный, но уже с предвкушением тепла, щекотал ноздри. Она быстро нашла газетный киоск — железную будку, обклеенную афишами и плакатами. За стеклом сидела тётка в очках и вязала.

— Дайте карту Москвы, пожалуйста, — сказала Тося, протягивая мелочь.

— 25 копеек, — буркнула продавщица, не поднимая глаз, и протянула сложенный в несколько раз лист с одной из сталинских высоток на обложке.

Тося развернула карту прямо у киоска. Бумага пахла типографской краской и чем-то старым, забытым. Она быстро нашла Лефортово, улицу Чернышевского, потом скользнула пальцем вверх, нашла улицу Горького и в конце, ближе к Белорусской — улица Готвальда. Улица находилась между Белорусским вокзалом и Триумфальной площадью. Метро «Белорусская». Или «Маяковская». Всё правильно.

Она направилась к метро. Не сказать, чтобы на улице было очень чисто, особенно перед входом. Везде валялись окурки, чувствовалось, что никто давно не подметал, а двери в метро были замызганными и изношенными. «Не то, что сейчас, — пронеслось в голове. — Забудь уже, — приказала она себе».

Вестибюль станции «Бауманская» встретил её знакомым с детства запахом — смесью машинного масла, чего-то металлического и неуловимого, чем пахло и пахнет московское метро.

Она подошла к окошку, где было написано «Касса», дала кассирше двадцать копеек и получила четыре жёлтых пятака. Жетонов тогда ещё не было, платили мелочью. Она сунула монетки в карман и пошла к турникету. Бросила пятак в щель, и механизм с лязгом пропустил её вперёд.

Она зашла на эскалатор, держась за резиновый поручень и почувствовала тепло, Тосино, настоящей Тоси, которая, видимо, любила метро. Она выросла в Москве, с детства ездила с мамой по Арбатско-Покровской линии, знала каждую станцию, каждый переход. В голове всплыли картинки: мама, Мария Петровна, высокая худощавая блондинка, держит её за руку, они едут в «Детский мир».

Тося тряхнула головой, отгоняя чужую память.

«Неужели так будет всегда? Трудно привыкнуть».

Как только Тося сошла с эскалатора и прошла несколько шагов, у неё чуть ли не запершило в горле и не навернулись слёзы от увиденного. Она попала в метро своей юности без прикрас, с теми же самыми людьми того времени, мужчинами в серых пальто до колена и женщинами в меховых шапках, с теми же статуями красноармейцев, полярных лётчиков, учёных с книгой, с теми же пилонами из светлого мрамора.

Пилоны украшались двумя полуколоннами коричневого цвета. Потом уже, будучи совсем взрослой, она читала про эти полуколонны, что они были из карельского малинового кварцита, из которого сделаны гробница Наполеона, верхний портик мавзолея В.И. Ленина и могила Неизвестного солдата в Александровском саду.

Она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле вагона. Молодое лицо, светлые волосы, серые глаза. На вид — двадцать лет, не больше. А почему больше? Улыбнулась самой себе и села на свободное место.

Дорога до Белорусской заняла минут пятнадцать. Она вышла на станции, поднялась по лестнице, опять огляделась. Монументально, внушительно, по-советски. Тося прошла через переход, поднялась на поверхность и оказалась на улице Горького.

Дома сталинской постройки, широкий проспект, троллейбусы, редкие машины. «Волги», «Москвичи», пара чёрных «Чаек». Никаких иномарок, никакой рекламы. Чисто, аккуратно, немного пустынно.

Дом 12 оказался серым пятиэтажным зданием с колоннами у входа. На табличке значилось: «Нотариальная контора 4 Краснопресненского района». Тося вошла внутрь, поднялась по не очень хорошо промытой лестнице на второй этаж и увидела длинный коридор, в конце которого сидела очередь.

Человек десять, в основном пожилые женщины с папками и сумками. Две дамы самозабвенно беседовали, следующая читала «Работницу», третья вязала всё тот же бесконечный носок на четырёх спицах. Тося вздохнула и заняла место в конце.

Очередь двигалась медленно. Каждые десять минут открывалась дверь, выходил кто-то с бумагами в руках, и заходил следующий. Тося разглядывала стены: старые, крашенные бежевой масляной краской, портреты деятелей революции, стенд с плакатом «Берегите социалистическую собственность!». На полу — вытертый линолеум. В углу — стол с папками, на которых было написано «Архив».

Наконец, спустя час, её очередь дошла.

— Заходите, — сказала молодая женщина с шариковой ручкой в руке, которая сидела за столом у входа.

Тося вошла в кабинет. Он был просторный, с высокими потолками и большими окнами, выходящими во двор. Рамы были старинными деревянными, с облезлой краской. Широкие подоконники завалены папками с бумагами.

За столом сидела Юлия Владимировна Цветкова — та самая нотариус, про которую было написано на листе А4. Дама лет пятидесяти, с короткой стрижкой, уложенной в высокий начёс, как было модно в конце шестидесятых.

В ушах у неё горели довольно крупные рубины в оправе старинной работы. Надо сказать, что серьги были красивыми, совсем не похожими на то, что носили в те времена. Эта деталь говорила о многом, и Юлия Владимировна этого не скрывала, свою особенность. Она была одета в костюм из синего джерси, который сидел на ней безупречно, подчёркивая широкую, статную фигуру.

«Заметная женщина, — подумала Тося. — Не из простых».

Нотариус подняла голову, сняла очки и внимательно посмотрела на вошедшую.

— Садитесь, — сказала она спокойным, хорошо поставленным голосом. — Ваши документы.

Тося села на стул напротив и положила на стол свой паспорт.

Глава 9. Гостиница "Пекин"

«Главное, не показывать страх и говорить так, чтобы она поняла, что перед ней не дурочка, а человек, который понимает, чего хочет», — дала себе Тося установку.

— Юлия Владимировна, — начала она, стараясь говорить ровно и уверенно. — Я Антонина Викторовна Луговая. Мои родители, Мария Петровна Луговая и Виктор Сергеевич Луговой, умерли. Моя мама в 1968, папа в 1965. Мне было шестнадцать, и меня взяла к себе тётя, сестра папы. Дело в том, что я уже совершеннолетняя, я хотела бы получить свидетельство о праве на наследство.

Цветкова не подала виду, но прислушалась. Девушка явно была смышлёной. Она надела очки и начала листать какой-то толстый журнал, лежавший у неё на столе. Палец с ярко-красным маникюром скользил по страницам. Тося заметила, что ногти у нотариуса накрашены идеально — явно красила не сама, а в салоне. Значит, не просто нотариус, а с хорошими связями и на виду.

— Луговая... Луговая... — бормотала она. — 1965 год... Да, есть. Виктор Сергеевич Луговой, 1915 года рождения. Наследница — дочь Антонина Викторовна Луговая, 1952 года рождения. Правильно?

— Да, — подтвердила Тося.

Цветкова отложила журнал и сняла очки. Теперь она смотрела на Тосю с новым выражением — как на человека, от которого можно ожидать чего-то необычного.

Цветкова как будто изучала Тосю. Взгляд её был цепким, профессиональным. Она привыкла видеть людей, которые приходят к ней с проблемами. Но эта девушка не выглядела как просительница. Она сидела прямо, говорила чётко, смотрела в глаза.

— Вы понимаете, что ваша опекунша Зинаида Сергеевна имела право распоряжаться вашим имуществом до вашего совершеннолетия? Она, что, не ставила вас в известность, что она делала с комнатой на улице Чернышевского?

— Нет, — чётко ответила Тося.

— Странно. И вы там не были ни разу, как уехали? Вы хотя бы знаете, что примерно там осталось в этой комнате?

Тося понятия не имела, что это была за комната, что там было внутри, и почему нотариус спрашивает такой личный вопрос. Ей-то какое дело, что там.

— Я там больше не была. Тётя сказала, что там случился потоп, на ремонт денег нет, и я буду жить у неё.

— За четыре года вы ни разу не поднимали разговор с вашей тётей, что происходит с вашим недвижимым имуществом? — переспросила нотариус.

Тося этого не знала.

— Она делала всё, чтобы этого разговора не было. Я так поняла, что там всё в порядке. В относительном порядке. Сейчас я хотела бы туда съездить, поэтому пришла к вам спросить, есть ли у меня права?

— У вас есть все права на комнату, опекунство закончилось. Советую вам сходить в ЖЭК и вписать себя в Домовую книгу, а её выписать. Я могу дать вам справку, что вы являетесь хозяйкой комнаты и можете вступить в права наследства.

— Да, напишите мне, пожалуйста, такую справку.

На самом деле, это действительно выглядело странно: девушка четыре года живёт и понятия не имеет, что происходит с её единственным законным жильём. Тётя Зина явно что-то мутила, а Тося ей верила.

— Почему вдруг вы вспомнили про комнату? — спросила нотариус.

— Я не хочу зависеть больше от тёти. Я хочу жить самостоятельно. И я готовлюсь на истфак.

Цветкова улыбнулась. Улыбка была почти незаметной — просто тень на губах, но Тося её уловила.

— В каком году была Куликовская битва? — вдруг спросила нотариус.

«Она, что развлекается? Странная дама», – подумала Тося.

— 8 сентября 1380 года по юлианскому календарю, — ответила Тося-Екатерина Викторовна, не моргнув.

Цветкова помолчала, потом кивнула, словно что-то решив про себя.

Она открыла ящик стола, достала лист бумаги, авторучку и что-то написала. Через две минуты справка была готова. Цветкова поставила подпись и печать, предварительно на неё дыхнув. Положила справку перед Тосей.

— Сейчас Лидия Михайловна впишет документ, и вы его получите, — кивнула нотариус на женщину у входа. — С этой бумагой идите и регистрируйтесь. Опекунство больше не действует. Я почему-то сомневаюсь, что ваша тётя отдаст вам ключи, так что будьте готовы ломать дверь. Да и четыре года — это большой срок, чтобы оставить недвижимость без присмотра. В чём я сомневаюсь.

Тося открыла рот от удивления.

— Запишите телефон сюда и звоните, если будут проблемы.

— Спасибо, Юлия Викторовна, — пролепетала Тося.

«Какая проницательная женщина», — не переставала удивляться девушка, спускаясь по ступенькам на улицу.

Тем не менее, у неё в руке был документ, который мог изменить всё. Рот расплылся в улыбке. Первая маленькая победа в этом странном мире. Но Тося не разрешала себе задумываться, надо было разобраться с Колей.

Присесть на площади было негде, да и холодно ещё. Можно было только ходить вдоль улицы Горького по тротуару.

Она обошла зал Чайковского, посмотрела на афиши, подошла к Театру Сатиры. Везде висели афиши о премьере «Ревизора». В ролях Андрей Миронов и Анатолий Попанов.

«Вот бы попасть на этот спектакль… Без Коли. Или с ним? Хотя... лучше без него».

Увидела телефон-автомат на углу — серую будку с серым привинченным телефоном с диском. В телефон надо было кинуть двухкопеечную монету, чтобы позвонить. На нём висела тяжёлая чёрная трубка на железном кольце, соединённая с корпусом телефона металлическим шнуром. Подошла, бросила две копейки, набрала номер Коли.

— Алло, — раздался его голос.

— Коля, — сказала она, стараясь дышать ровно. — Я на площади Маяковского. Если хочешь, приходи. Мы можем сходить на концерт Святослава Рихтера. Или в театр Сатиры на «Женитьбу Фигаро». Говорят, Бомарше очень хорошо поставили.

Коля помолчал, кашлянул, потом сказал:

— Тося, ты чего вдруг? А как же ВДНХ?

— Коля, — Тося вздохнула. — Я передумала. Я хочу тебя видеть. Но не на ВДНХ, а в центре. Приезжай, я тебя жду.

Она повесила трубку, вышла из будки и остановилась. Стала смотреть, как мимо проезжают троллейбусы и редкие машины.

«Даже не сказала, где точно на площади буду его ждать. А, не важно. Если не приедет, ещё лучше, — Тося вдруг посмотрела на свои сапоги, которые были до того неудобными и к тому же страшными и старыми, что у неё из груди вылетело длинное «Ох». — Надо срочно искать заработок и что-то начинать делать. Если я буду ходить в таком виде, у меня ничего не получится».

Её взгляд поднялся и остановился на часах на башне ресторана «Пекин».

«Вот куда мне очень хочется попасть – в китайский ресторан гостиницы «Пекин», — хмыкнула Тося. — Гостиница не пережила девяностые, «Пекин» стал посредственностью, но сейчас в семидесятые — это была одна из достопримечательностей столицы».

Коля будет через полчаса.

«А я пока подумаю, — решила она. — Как сказать ему, что я не хочу замуж. И что я собираюсь жить одна. И что мне жаль. Он хороший, но не мой».

Сердце сжалось. Ей действительно было жаль. Коля был искренним, добрым, надёжным. Он не заслуживал того, чтобы его обманывали. Но и врать ему было бы неправильно.

Она решила пройтись немного по улице Горького и пошла навстречу ветру, холодному и игривому, как показалось Тосе.

У неё стало вырисовываться будущее.

Глава 10. Булочная

Коля застал её у витрины булочной. Что она там рассматривала, ему было непонятно.

— Привет, Тось! Ты что тут делаешь?

— Да так, засмотрелась. Тут недалеко Столешников переулок, там пирожные продают, но в очереди стоять не хочется, — Екатерина Викторовна и правда вспомнила про пирожные из Столешникова переулка, за которыми ездила в молодости по праздникам. Потом, в нулевые, он превратился в улицу самых дорогих западных бутиков, и магазина с пирожными не стало.

Коля смутился и не понял, о чём она вообще говорит. Он никогда не слышал от неё про Столешников переулок. Также она никогда раньше не ходила на концерты классической музыки и не упоминала имя Святослава Рихтера.

— Я проверил в кассе Театра Сатиры: билетов на ближайшие спектакли нет. Всё продано, — отчитался Коля почти по-военному.

Тося молча кивнула.

— Коля, ты чего такой серьёзный?

Он подошёл ближе, заглянул ей в глаза и осторожно коснулся её лба ладонью.

— Тося, слушай, у тебя температуры нет? Ты вчера странная была, сегодня ещё страннее. У тебя точно всё в порядке? Может, к врачу сходим?

— Коля, прекрати. У меня не болит голова, я не заболела, я просто устала. И я хочу с тобой поговорить. О серьёзном. Пойдём, постоим где-нибудь.

Она взяла его под руку и потянула в сторону. Они зашли в арку, где было чуть тише, подальше от ветра. Коля не сопротивлялся, но в его глазах всё ещё читалась тревога.

— Коля, — начала Тося, глядя ему прямо в глаза. — Я решила кое-что. Я не выйду за тебя замуж. Пока. Может быть, никогда.

Она смотрела, как его лицо меняется. Сначала растерянность, потом боль, потом попытка понять, шутит она или нет.

— Ты... ты чего? — выдавил он. — Мы же вчера говорили... Ты сказала, что подумаешь. Ты сказала, что...

— Я сказала, что подумаю, — перебила она. — И я подумала. Коля, я не могу сейчас. Я хочу жить одна. Я хочу учиться. Я хочу поступить в университет.

— В медучилище? — с надеждой спросил он. До него полностью смысл её слов не доходил.

— Нет, — Тося покачала головой. — На истфак. В МГУ. Я хочу изучать историю.

Коля смотрел на неё так, будто она сказала, что хочет улететь на Луну.

— Историю? — переспросил он. — А как же медицина? Ты же говорила, что хочешь стать медсестрой, как твоя мама. Что это её мечта. Ты весь год готовилась, ходила на курсы, покупала учебники, в роддом устроилась...

— Я передумала, — твёрдо сказала Тося. — Это не моя мечта. Это была мамина мечта. А моя — история. Я не хочу лечить людей. Я хочу понимать, почему всё происходит так, а не иначе. Почему страны воюют, почему люди верят в одно, а потом в другое. Почему мы живём так, а не иначе. Я хочу знать, как устроен мир.

Коля молчал. Потом тихо спросил:

— А я? Я в этом мире как? Я где?

— Коля, — Тося взяла его за руку. — Ты хороший человек. Самый честный из всех, кого я знаю. Ты военный, ты служишь Родине, ты надёжный. Но я не хочу быть женой военного. Я хочу быть историком. И я не хочу, чтобы ты ждал меня, пока я разберусь в себе.

— А если я готов ждать? — голос его дрогнул. — Я же сказал вчера, что буду ждать.

— Ты сказал, — подтвердила она. — Но я не прошу тебя ждать. Я прошу тебя понять, что я не та Тося, которую ты любил. Я изменилась. Я стану другой. И я не знаю, какой я стану. Может быть, через год я буду совсем другим человеком. И ты меня не узнаешь.

Коля отпустил её руку и сделал шаг назад.

— Я не понимаю, — сказал он глухо. — Ты была такой нормальной. Мы смеялись, мы ходили в кино, мы целовались. Ты говорила, что любишь меня. А теперь ты стоишь и говоришь, что ты не та Тося. Ты что, решила меня бросить? Из-за какой-то истории?

— Я не бросаю тебя, — Тося почувствовала, как в горле встаёт ком. Она ненавидела себя за эти слёзы, но они лились сами собой — Тосины слёзы, не её. — Я просто не могу сейчас быть с тобой. Я должна понять, кто я. И что я хочу. Мне нужно время. Много времени.

Коля молчал, глядя на неё. Потом повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его шаги были тяжёлыми и какими-то злыми. Он свернул за угол и исчез.

Тося осталась стоять в арке, прислонившись спиной к холодной штукатурке. Слёзы текли по щекам, и она не могла их остановить. В голове звучал голос — то ли Тосин, то ли её собственный, Екатерины Викторовны:

«Ты сделала правильно. Ты не должна была врать ему. И ты не должна быть с ним, если не любишь. А Тосина любовь — это не твоя любовь».

Она вытерла лицо носовым платком с фиалками, который лежал у неё в кармане пальто, и вышла из арки. Солнце уже начало садиться, и улица Горького окрасилась в оранжево-серые тона. Тося пошла вниз, к метро «Проспект Маркса», к Кремлю. Она не знала, зачем туда идёт — ноги сами её несли. Она смотрела по сторонам и не могла насмотреться на город.

— Тось!

Она обернулась. Её догонял запыхавшийся, с растрёпанной чёлкой Коля.

— Тось, постой! — крикнул он, подбегая. — Я... я подумал. Пока ты шла сюда, я шёл за тобой. Смотрел, как ты идёшь. И понял, что... что я не могу без тебя. Ты какая есть. Даже если ты хочешь быть историком или географом, я буду ждать. Сколько надо. Ты только не забывай меня, ладно? Звони, если что. Если будет трудно. Я приду.

У Тоси внутри разлилось что-то тёплое и горькое одновременно. Она шагнула к нему и крепко обняла, почти отчаянно.

— Коля, — прошептала она. — Я не заслуживаю тебя.

— Глупости, — сказал он в её макушку. — Ты просто запуталась. А я подожду. У меня служба, я не пропаду. Ты только не пропадай.

Она отстранилась, посмотрела на него и улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Я буду звонить. И ты звони. А сейчас мне нужно идти. Завтра на работу.

Коля кивнул. Он взял её руку, поцеловал и отпустил.

— Я люблю тебя, Тося, — сказал он просто. — Помни об этом.

Он развернулся и пошёл обратно, вверх по улице. А Тося осталась стоять у входа в метро, глядя ему вслед.

Глава 11. Гольц

Домой Тося не спешила. Прошла по подземному переходу и вышла у гостиницы «Москва», чтобы пешком дойти до станции метро «Площадь Революции». Прошла мимо ГУМа, не рискуя туда зайти, только бросила взгляд на то, сколько там было народу, и какой он был невзрачный по сравнению с тем, во что его превратили в будущем — в один из самых красивых и оригинальных магазинов Европы.

Какое у Тоси будущее, пока было непонятно. С будущим всегда так — веер вариантов, широкий и непредсказуемый.

Впечатлений и событий за сегодняшний день выпало с лихвой, но день ещё не закончился. Дома её ждала тётя Зина со своими расспросами.

А что, если я дойду до Чернышевского и взгляну на этот дом четырнадцать? Может быть, что-нибудь вспомню?

Она не стала заходить в метро и направилась по улице 25 Октября на площадь Дзержинского, а оттуда до улицы Чернышевского рукой подать. Сапоги вот только не то, чтобы жмут, скорее, бесят. До чего же в них неудобно!

Дом четырнадцать оказался простой трёхэтажной дореволюционной постройкой, которую сто раз перекрашивали и поменяли оригинальную входную дверь на жуткую уродину из каких-то деревянных реечек.

«А почему бы мне не зайти в дом и не позвонить в квартиру номер семь? Если откроют, то я представлюсь и посмотрю, что там делается. У меня же справка есть от нотариуса».

Сказано-сделано. Тося вошла в подъезд и поднялась по старинной замызганной лестнице с покрашенными коричневой краской периллами на второй этаж. Квартира номер семь находилась прямо напротив лестницы. Дверь была обита серым дерматином, а справа находилось четыре звонка: 1, 2, 3 и 4. Напротив номера три стояла фамилия Гольц, написанная ручкой на плотной бумаге.

Гольц так Гольц. Тося нажала на звонок.

Где-то в глубине послышались шаги, потом кашель, потом голос — старческий, с хрипотцой:

— Иду, иду, не ломитесь!

Дверь открылась. На пороге стоял пожилой мужчина лет шестидесяти пяти, с седой щетиной, в старом свитере с вытянутыми локтями, в старых трениках и домашних тапках. Из-за его плеча виднелась открытая дверь в комнату, заставленную книгами — стопками, рядами, даже на полу. Пахло пылью, старой бумагой и чем-то затхлым.

— Вам кого? — спросил он, щурясь на свет из коридора.

— Здравствуйте, — Тося улыбнулась самой обаятельной улыбкой, на которую была способна. — Я Антонина Луговая. У меня здесь комната, в этой квартире. Я хотела бы посмотреть, что с ней.

Мужчина нахмурился, потом его лицо озарилось узнаванием.

— А-а, Тоська! — сказал он вдруг, и голос его потеплел. — Так ты выросла! А я тебя и не признал. Помню, помню, ты ещё маленькая была, с косичками. Заходи, заходи, не стой в дверях.

Тося переступила порог с осторожностью, оглядываясь. Квартира была коммунальной, длинный коридор, двери по обе стороны, на кухне кто-то гремел посудой. Мужчина провёл её в свою комнату — ту самую, заваленную книгами, и жестом пригласил сесть на единственный венский стул, предварительно смахнув с него газету.

— Извините, — сказал он, — у меня тут не прибрано. Я один живу. Меня зовут Эдуард Карлович Гольц. Бывший преподаватель, теперь на пенсии. А ты, значит, дочка Луговых. Я помню твоих родителей. Хорошие были люди. Твой отец — учёный, историк, между прочим. Мы с ним часто спорили до ночи.