– Ты дослушай, – перебил Плаксин. – Если товар забирают во время рейса – нам отмазаться легче. Если после рейса, когда никого нет – проблемнее, так?
– Так.
– А если увезут на грузовой склад, то там могут оформить как груз. И тогда точно пошлина. Сделают инструкцию, обяжут увозить сразу после рейса – и похрен все эти багажные бирки. Понял теперь?
– Теперь понял, – Вова уткнулся в гору рыбьих пузырей – свое любимое лакомство.
– По второй теме что? – спросил Гордеев.
– Насчет Замышляя? Вот тут у нас согласия не вышло. Гера тебе свое мнение расскажет, конечно. Он категорически против этого. Объясняет так – нет резона, плюсов не принесет, не та «крыша». Буянкин за то, чтобы иногда что-то посылать Замышляю, не всегда, но периодически. Гришу понять можно – он с Замышляем почти каждую ночь вынужден пить, тот уже к нему как к себе домой ходит. Бородюк в целом согласен с Большим, но мне кажется, что он темнит.
– А ты?
– Не знаю.
– Да вы там шизанулись, что ли? – Насон был явно не в себе. – Приходит алкаш, просит бабосы, его еще поят. Он, может, от цирроза сдохнет через месяц, а вы про бабло говорите! И ты еще думаешь? Прав этот ваш Гера! Был бы реальный руководитель, который от всего отмазывал – тогда был бы смысл, а так… Пошел я париться!
Степа проводил Насона взглядом.
– Замышляй сейчас с Валей будут свое дело делать, – сказал он, когда дверь закрылась. – И ругаться с ними нельзя. Я тут Валю пару раз домой подвозил, пообщались. Нормальная она баба, одинокая просто…
«Вот откуда ветер дует!» – подумал Виктор.
– Наверно, ты прав.
– Конь на тебя обижается, кстати, – сменил тему Плаксин. – Говорит, ты с Большим постоянно, на него вообще забил.
– Да мы вроде никогда корешами и не были! – Гордееву было это неприятно слышать.
– Он к себе на родину переводиться собрался, сейчас узнает там, есть ли ставки. Если есть – сразу уйдет. Не нравится ему здесь.
– И наплевать!
– Знаешь, Витя, – Степа повернулся к нему лицом, – ты извини за пьяную прямоту, но и мы с тобой офигенными друзьями тоже никогда не были. Но я всегда старался помочь тебе, чем мог. И очень не хотел бы, чтобы в наши личные и профессиональные отношения когда-нибудь вклинился какой-нибудь Гера Большой, которого ты знаешь без году неделя, но уже доверяешь больше, чем другим. Без обид. Давай выпьем.
Эти слова колоколом звучали в голове Виктора следующие несколько дней. Он не понимал, чем так насолил Коневу, что тот пошел жаловаться на него Степе. Если нет дружбы, просто вместе работаем, что теперь? Обязательно в десны должны лупиться? Тем более непонятна реакция Плаксина. Что это – обида за Игорька, желание опекать Виктора, напоминание о некоей «помощи», или Гера его где-то унизил? Непонятно.
Большой в целом рассказал о встрече то же самое, и объяснил – товар должен быть разобран в смену, иначе может пойти по-всякому. В остальном – работаем дальше. Но встреча прошла явно вовремя – через два дня Замышляевым был принесен специальный журнал регистрации задержанного багажа, в котором должны были отмечаться те самые «забытые» баулы.
С начала месяца состав смены немного поменялся. Паша Угольков вернулся в Городскую таможню, Костя Прыгунов ушел в открывшийся юридический отдел, а Дима Мосин перешел в первую смену к Степе. По поводу «перетрубаций» в ночную смену была организована большая пьянка. Уходящим желались всякие блага, высказывались надежды, что они никогда не забудут вторую смену и славно проведенные времена. В ответ уходящие высказывались соответственно.
Столы накрыли на шестом секторе, так как прилетов в ночь больше не ожидалось, и места хватало. Виктор сидел между Герой и Машей Бревенниковой. Выпили уже немало, все расслабились. Симпатичные Машины коленки постоянно попадались на глаза, при этом Виктор постоянно ловил себя на мысли, что Маша к нему немного прижимается. В принципе, это было даже приятно. За время работы они неоднократно вместе обедали, просто ходили в свободное время по портовскому залу. Маша была приятной женщиной и внешне, и в общении. Как-то зашел разговор про Замышляева, и Маша, смеясь, рассказала, как красномордый водил ее на самолеты и показывал там всякие люки и нычки, а сам терся сзади. Постепенно отношения у Виктора с Марией стали вполне приятельскими. Иногда мысли Вити даже переходили на нечто сексуальное, но никаких активных действий он не предпринимал. Да и как, и где? Но тема занятная, думал Гордеев, глядя на Машину коленку. Отвлек его Большой, зашептав на ухо:
– О чем задумался?
– Да так, ни о чем.
– Ну, так если ни о чем, бери Маню и веди ее в досмотровую на пятый сектор. Ключ в столе. Диван там широкий…
Он что, мысли читает? Витя уставился на Геру. Тот беззвучно смеялся.
– Иди, иди…
Виктор автоматически встал. Мария схватила его за руку:
– Ты далеко?
– Пройтись хочу, на пятый, что ли, ноги что-то затекли.
– Пошли, я тоже пройдусь.
Одно к одному!
На них никто не обращал внимания. Гера уже о чем-то ожесточенно спорил с Михалычем, остальные тоже были заняты своими делами. Они вышли из-за стола, прошли через проходную комнату и вышли на пятый сектор. По сравнению с шестым тут стояла почти полная тишина и царила темнота. «Как бы дальше все провернуть…» – успел подумать Виктор, когда Маша снова взяла его за руку. Он повернулся к ней, и… От внезапности поцелуй был еще более приятным. Потом они одновременно медленно двинулись к двери досмотровой. Маша, не отпуская его руку, зашла и потянула за собой Виктора. Она сама нашла и стол, и лежащий там ключ. Не зажигая свет, они закрыли дверь. Одежду бросали по памяти – вроде бы на стол, на стул, на диван, но очертания тел им были видны даже в темноте. Все происходило безо всяких слов – только поцелуи, шорох снимаемой одежды и звуки от движений рук. Когда Маша повернулась к нему спиной и стала нагибаться, Виктор понял, что диван не пригодится.
Потом, после всего, они нащупали диван.
– Включи свет, – попросила Маша.
Лампочка зажглась уж очень ярко. Витя смотрел на голую Марию.
– Ты очень красивая, – не погрешил против истины он.
– Я не громко кричала? – улыбнулась Маша.
– Вроде нет, – смутился Виктор.
– Плевать. Мне было очень хорошо. Спасибо тебе.
– Мне тоже.
– Ты не думай, я не такая. У меня хороший муж, добрый сын. Просто… ты мне понравился, сразу.
– Ты мне тоже.
– Давай одеваться. Нас уже потеряли, наверно.
Когда они вышли из досмотровой, на пятом секторе стояла та же тишина. Они прошли в туалеты, а потом, поодиночке, вернулись к столам, где все так же шумели разговоры. Садясь на свое место, Виктор схватил стакан с минералкой – очень уж хотелось пить. И тут же чуть не прыснул выпитое обратно – повернувшийся Гера больно ущипнул его за ляжку и зашептал в ухо:
– Спрячь свое довольное лицо!
Вот ведь зараза!
Домой Виктор ехал как на казнь. Он первый раз изменил жене, и не знал, как себя вести. Перед выездом он десять раз осмотрел себя, одежду, дважды умылся с мылом, смывая возможные следы от запахов, и все равно боялся, что чего-то не учел. Но все прошло хорошо. Жена встретила его приветливо, а когда он достал сменный «заработок» – расцеловала его в обе щеки.
– Как раз собирались с девчонками в город, – защебетала она, – надо Дашку к школе готовить, съездим, посмотрим что-нибудь. Если хочешь, то накормлю, и иди спать.
Все выходные Виктора преследовала дилемма. С одной стороны, он ощущал себя полным подлецом из-за измены. С другой стороны, он вспоминал тот миг, когда он включил свет, видел перед собой эту грудь, эти ноги… «Так делать нельзя, жена меня любит, у меня дочь, в конце концов», – говорила одна его часть. Другая возражала: – «Но она красивая, страстная, ты ведь ей не откажешь, если она снова возьмет тебя за руку и поведет в досмотровую?» У Виктора начинало крепнуть в штанах, и он пытался начать думать о чем-то другом. Два дня прошли в мучениях.