Аурелий попытался что-то сказать, но Орсинь прервала его:
– Нет, я не хочу сейчас ничего говорить. Из уважения к нашим прошлым отношениям – не хочу. Не хочу перечёркивать эти светлые воспоминания. – Однако, вопреки собственному требованию, она разрыдалась ещё сильнее и продолжила: – Почему всё так изменилось? Почему во мне тоже всё иссякло?
Её пальцы судорожно сжали покрывало, и Аурелий вспомнил, как она точно так же плакала, когда только-только приехала в Белую империю и тяжело привыкала к здешней жизни. Но теперь он не испытал прежнего порыва прижать Орсинь к себе. Это было всё равно что собирать из осколков разбитую чашу – даже если получится, напиток всё равно будет выливаться сквозь трещины, и утолить жажду не удастся. «Так вот как умирает нежность!» – подумал про себя Аурелий. И ему стало страшно, потому что он вспомнил отца. И мать. Их взаимные ненависть и презрение. Какой кошмар! Нет, он не хочет той же судьбы ни себе, ни Орсинь. Они должны как-то выбраться из этого мрака, найти иной путь.
– Мне тоже кажется неправильным всё, что между нами сейчас происходит, – тихо произнёс он, опускаясь рядом. – Я думаю, нам надо взять время и пожить порознь. Просто привести мысли и эмоции в порядок.
– Порознь… – эхом повторила Орсинь, точно пробуя на вкус. Затем обернулась – в глазах её застыл ужас.
Порознь – то, что скрывалось за гранью этих смыслов, ужасало пустотой и одиночеством. Пусть они сильно отдалились друг от друга, их всё-таки связывало ещё немало общих нитей. И вот теперь предстояло разорвать и их, лишившись даже физического присутствия друг друга. Добровольно отказаться от того, за что они боролись с таким упорством больше года. Какую правду они обнаружат, преступив эту грань? Настоящее причиняло мучения, но неизвестность страшила.
«Неужели и правда всё кончено?» – спросил Аурелий самого себя, вглядываясь в побледневшее лицо Орсинь – заострённую линию носа, скулы, изгиб губ, – пытаясь соотнести с ними былую страсть. Но та по-прежнему оставалась лишь в воспоминаниях и принадлежала иной эльфийке, которую звали Шиа. И от осознания, что всё прошло, что всё действительно потеряно, что больше не будет ни той возвышенности чувств, ни сладостных грёз, ни трепета, Аурелия охватила невыносимая горечь. Протянув ладонь, он коснулся щеки Орсинь, будто надеясь, что мираж рассеется и всё станет, как прежде, – а потом поцеловал её. Ещё и ещё – с болезненной, ненасытной страстью, как если бы с этими вздохами таяла его жизнь, а затем опрокинул эльфийку на кровать. Она не сопротивлялась, лишь беспомощно ахала от его горячих, почти обжигающих прикосновений, и вскоре её отхватил тот же огонь. Судорожно стащив с себя одежду, Орсинь прижалась к Аурелию, и их тела сплелись в единый, пульсирующий агонией клубок. Казалось, каждое их движение говорит:
«Я ничего не забуду. Ни твоей нежности. Ни того, как твоё тело жаждало меня. Клянусь, я буду помнить всё до мельчайших подробностей – хотя бы так я сохраню тебя рядом с собой!»
В последний раз пытались они разжечь огонь, проверяя – а вдруг ещё что-то осталось? А вдруг это не конец и холодный туман, окутавший их души, рассеется? Но после того, как Аурелий устало лёг рядом с Орсинь на простыни, эльфийка сухо произнесла:
– Нет уж, знаешь ли, так становится ещё хуже…
– Ничего не получилось, – печально согласился Аурелий.
– Завтра я уеду в загородную резиденцию. Отдохну месяц, может, два. – Орсинь слезла с кровати, начиная одеваться. – Лучше нам и правда пока обдумать всё порознь.
Глава 3. Одиночество
Пусть Аурелию уже приходилось завтракать в одиночестве, этим утром оно ощущалось гораздо сильнее. Паштет из креветок в пиале напоминал, что его готовили специально для Орсинь, и орхидеи цвели на окне тоже для неё. Ах, с каким восторгом Аурелий раньше придумывал, чем бы ещё обрадовать возлюбленную! А какими чарующими были её озорной смех и сладкая истома, плескающаяся в глубине глаз в минуты близости! Теперь этот призрак мерещился ему за пустующим столом, а в шагах слуг чудилось постукивание туфель эльфийки. А в личных комнатах – о, какая мука! Тысячи мелочей, окружавшие императора, хранили наследие их любви. То, что ранее казалось обыденным, теперь поминутно погружало в болезненное оцепенение. Страдание не утихало, лишь меняя оттенки и тональности, и при свете дня стало ещё острее.
Аурелий пришёл в рабочий кабинет, но не мог ни на чём сосредоточиться. Счастливые события былого сонмом окружили его. Странное дело – только когда неудовлетворённость в отношениях с Орсинь выплеснулась через край, они тоже ожили, как наяву. И невидимый голос неумолимо шептал: «Никогда, никогда… никогда это больше не повторится!» Аурелий прощался с каждым воспоминанием, а их были тысячи, тысячи – и каждое наносило новую кровоточащую рану. Замерев, точно в трансе, он изредка предпринимал слабые, быстро затухающие попытки переключиться на что-нибудь иное, пока его не окликнул слуга:
– Ваше Величество, оранжерея готова к посадке растений.
– Что? – Император непонимающе заморгал.
– Оранжерея, которую вы в прошлом году велели возвести, – повторил слуга. – Она построена.
«Чудо, что не пострадала во время поединка Кэрела и Арэйсу! И почему её не разнесло на осколки, как большую часть парка?» – ругался Аурелий с глухим отчаянием, пробираясь по кое-как расчищенным от поваленных деревьев дорожкам несколько минут спустя. Впереди маячили, напоминая снеговиков, силуэты архитектора и главного инженера. На улице вихрился густой снег, превращая и небо, и землю в серый безликий пейзаж, но даже белёсая пелена метели не могла скрыть чудовищных разрушений, нанесённых магией. Понадобится время, чтобы садовники вернули парку прежний вид, однако до весны, пока земля не размягчится и не станет податливой для изменений, эти шрамы будут зиять, а выросшие поверх сугробы создадут лишь видимость красоты.
Аурелий до последнего надеялся сохранить невозмутимость, но, оказавшись перед высоким стройным зданием, ощутил тоску. Он уж и забыл про свой каприз! А средства на его исполнение между тем были выделены, материалы закуплены, и рабочие взялись за инструменты… Каково ему будет теперь каждый раз натыкаться взглядом на этот красноречивый памятник разбившихся идеалов? И ведь его не скроешь, не уменьшишь. Разве что велеть разобрать, но тогда будет жалко труда рабочих и всех, кто создавал это произведение искусства. Ведь здание действительно вышло на славу.
– Ваше Величество… эм-м, что-то не так? – с тревогой осведомился архитектор, поскольку молчание монарха затянулось.
– Нет, всё в порядке, – вздрогнул Аурелий. – Оставьте меня, я хочу побыть один.
Чувствуя, как сжимается сердце, он взошёл по мраморным ступенькам и толкнул дверь. Опасения подтвердились: здесь его ждало последнее испытание. Внутри оранжерея дышала его прошлыми надеждами: цветовая гамма, орнаменты, планировка – ни одна деталь не утверждалась без его ведома. Задумывая этот подарок, он мечтал, как они с Шиа будут гулять тут вдвоём, воссоздавая идиллию волшебной ночи Летнего Разгара, когда звёзды благословляли их союз. Как, спрятавшись от внешнего мира, они будут возвращаться в исходную точку их чистой, трогательной любви. Но возвращаться больше некому…
Не выдержав, Аурелий прижался лбом к колонне и зарыдал. Кровь оглушительно стучала в висках, в грудь как будто вонзилось раскалённое железо. Шатаясь, он побрёл вглубь, с ужасом вглядываясь в этот бездыханный мраморный труп. Так вот во что превратилась их с Шиа любовь: прекрасная оболочка, лишённая какого-либо смысла! Как долго они ходили вокруг да около, не осмеливаясь заглянуть внутрь? Аурелий чувствовал, что глаза его опухли, но успокоиться не мог. «Никогда, никогда, никогда…» Слёзы скатывались тонкими дорожками по щекам, капали с подбородка. Время от времени, измождённый эмоциями и бессонной ночью, император как будто бы терял понимание, что с ним происходит. Но очень скоро осознание, что никакого утешения не будет, а впереди ждёт лишь пустота, накатывало вновь, и эта страшная правда вырывала из его груди новые стоны.
Пару недель Аурелий провёл в прострации, механически занимаясь делами. Вечером он забывался тревожным сном, а утром испытывал тягостный прилив безысходности. Но однажды он встал и с удивлением обнаружил, что трагедия, которая прежде казалась невыносимой, больше не затмевает его существование. Незаметно, как при отливе, боль отступала, оставляя лишь налёт сожаления, и, в сущности, даже любовь к Шиа превратилась в пережиток прошлого: настолько внутренне вырос он сам. Вероятно, встреться Аурелий с её копией сейчас, никакой искры бы не проскочило. Однако… он обрёл новое «я» во многом благодаря ей. Такой вот причинно-следственный парадокс.
Подобно ядовитым парам, раздражение и злость улетучились вместе с болью, и теперь Аурелий мог взглянуть на эльфийку в ином свете: не только как на возлюбленную, но и как на цельную личность. И с этой точки зрения она всегда была ему надёжным союзником. Вспыхнув в последний раз, былая страсть оставила тёплые угольки воспоминаний, которые больше не жгли, а грели изнутри. Медленно, наощупь, Аурелий выстраивал новое видение жизни. Что-то подсказывало ему, что истина уже совсем рядом. Неясное чувство радости, которому он не мог дать определения, уже проклёвывалось в его душе, и нужно было только дождаться, когда оно расправит крылья.
Настало время подумать и о Фелинь. Теперь император смог дать честную оценку тем чувствам, что влекли его в магазин фарфоровых кукол. В ту злосчастную ночь, когда Арэйсу вступила в смертельную схватку с Кэрелом, Аурелий засиделся у мастерицы после закрытия магазина – и, увидев зарево над дворцом, поспешно исчез, ничего не объяснив. Ему давно следовало навестить её. Пусть Фелинь и очень сдержанная натура, она наверняка сбита с толку его странным поведением. И в этот раз Аурелий скажет ей правду.
Окрылённый и взволнованный, на следующий день он шёл знакомыми улицами. У императора не было определённых надежд, но одной мысли, что он наконец-то сможет быть честным с женщиной, которая незаметно стала ему дорога, уже было достаточно.
Магазинчик встретил его непривычной тишиной. Обычно в рабочие часы Фелинь всегда сидела за прилавком, колдуя над очередным изделием, но в этот раз Аурелий уже прошёлся из одного конца зала в другой и обратно, а мастерица всё не появлялась. Снова прогулявшись между стеллажами, он заметил, что дверь, ведущая в жилые помещения, приоткрыта. Едва он просунул голову внутрь, как сразу же расслышал сердитые голоса, доносящиеся со стороны чёрного входа. Неуверенный, как поступать дальше, Аурелий медлил, и тут резкий крик заставил его подскочить на месте.
– Нет у меня для тебя ничего! Убирайся! Ты была нужна мне, когда я побиралась от голода, а теперь я тебя ненавижу! – Этот истеричный, визгливый голос был совсем непохож на тот, что он привык слышать, но, без сомнения, принадлежал Фелинь.
Больше не мешкая, император бросился в нужном направлении и как раз успел разглядеть грязную, обрюзгшую женщину, топчущуюся на заснеженной улице. Возраст её было трудно определить из-за испитого, обезображенного нищетой лица. Она что-то заунывно бормотала, уставившись на мастерицу, которая преграждала ей дорогу в дом.
– Убирайся, ты мне не мать! – Фелинь с грохотом захлопнула дверь.
Несмотря на холод, на кончике её носа повисла капля пота. Было видно, что диалог дался ей тяжело, оставляя без сил. Тем более она не ожидала увидеть Аурелия и, обернувшись, почти вскрикнула.
– Извини, я услышал ссору и испугался, вдруг тебе нужна помощь, – объяснил тот.
Губы Фелинь задрожали. Казалось, она расстроена тем, что кто-то чужой узнал её секрет, и обижена, что Аурелий столь долго не появлялся. Однако мгновение – и прежняя гордость взяла верх, возвращая мастерице самообладание. Она пренебрежительно фыркнула:
– Не собираюсь допытываться, где ты пропадал. Но если разочарован тем, что увидел, – уходи сразу, не разводи предисловий.
– Фелинь… – огорчённо позвал Аурелий. – Неужели ты так низко о себе думаешь?
– Ты не знаешь, что я пережила. – Мастерица резко отвернулась. Несмотря на сдержанный тон, грудь её сильно вздымалась. – Год за годом я росла рядом с ней… постоянно стыдясь её пьяных выходок. Донашивая старую одежду своих же одноклассников. Ощущая себя гнилой вошью. Мать ушла в запой даже перед моим выпускным! А я ей купила на свои заработанные деньги платье и туфли – хотела быть как все. Чтобы ко мне тоже пришла мама… Но она их пропила, представляешь? Я всё время пытаюсь забыть, забыть своё детство как страшный сон. Создать вокруг себя иную реальность. – Фелинь обвела комнату руками. – И не хочу, чтобы другие видели во мне дочь пьяницы.
Слушая её, Аурелий впервые понял истинное значение всех тех мелочей, которые порой удивляли его в Фелинь. Её педантичность в чистоте и придирчивость в эстетике не были случайными; все умственные и душевные силы эта женщина направляла на то, чтобы не допустить ни малейшего чёрного пятна на репутации. И некоторая властность, сквозившая при поверхностном общении, родилась из привычки каждодневно бороться за своё существование.
– Но для меня это ничего не меняет. – Аурелий приблизился, впервые обнимая её и чувствуя, как тело мастерицы вздрагивает. – Та Фелинь, которую я знаю, никуда не исчезла. И, самое главное, у меня тоже есть секрет. Обернись, пожалуйста.
Внешность без иллюзии произвела эффект: Фелинь побледнела, затем отшатнулась. Рот её безмолвно исказился. Казалось, это потрясение нанесло ей ещё больший удар, лишив весенних красок, которыми всегда благоухало её лицо. Нетвёрдой, шаркающей походкой она добралась до ближайшего стула и упала на него без сил.
– За что вы так со мной? Зачем вы это сделали? – слабым голосом произнесла Фелинь.
– Это… не было преднамеренно, – грустно произнёс Аурелий. – Вначале я и правда собирался лишь сделать тебе заказ.
– И чего вы теперь хотите, Ваше Величество?
– Пока что просто быть честным. Дальше всё зависит от тебя.
Плечи мастерицы мелко задрожали.
– Вот вы поступайте дальше со мной, как угодно, но последнее, о чём я мечтала, – это роман с императором! – всхлипнув, воскликнула она. – Я… я же сказала, что ценю обычную, спокойную жизнь. Я успешна в своём деле, меня уважают. Не желаю никаких скандалов, чтобы начали рыться в моём грязном белье! Мне не нужна слава любовницы. Я хочу жить, как все!
– Понимаю. Я мечтаю о том же, но, к сожалению, этот выбор мне недоступен. Мне жаль, что из-за собственной неосторожности вверг тебя в это состояние. Я готов уйти. Однако я не мог исчезнуть из твоей жизни, не поговорив напоследок без притворства.
– А как же… как же Белая Волчица? – растерянно подняла голову Фелинь. – Разве вы её не любите?
– Когда-то мы читали мысли друг друга на расстоянии, – печально ответил Аурелий, и лицо его исказила гримаса боли. – Я не знаю, – повторил он, тогда как Фелинь уставилась на него в изумлении. – Я правда любил её. Правда. Но больше это невозможно. А с тобой… я чувствую себя как дома. С самого начала нашего знакомства я радовался возможности поговорить с кем-то по душам. Только и всего, – развёл император руками.