Первый Гончар
Мария Кейль
Пусть мы дойдем… знакомый, манящий голос подпространства звал меня. Каждый Гончар, даже такой недоучка как я, знает этот голос. Голос, позволяющий нам создавать чудеса. Я упал – ниже песка, в тот мир, которому нет названия, которого нет на карте. Тот мир, из которого вытаскивают карты. В мир, где возможно все. Главное – правильно задать цель и заплатить кровью. Пусть. Мы. Дойдем. Живыми.
Мария Кейль
Первый Гончар
От автора
Перед вами сборник историй о мире, где магия творится как в жизни: немного жизни, немного умения, немного крови и много нервов. Кто-то считает, что это метафора творчества. Для меня это просто мир… Живой, странный и нелогичный.
Истории рассказаны не в хронологическом порядке, а в порядке написания (почти). Мне кажется, так будет вернее.
Мне очень хочется сказать спасибо Шторму и Мише Лазареву – эти истории начались именно там, с задания одной из Волн.
Отдельное спасибо Наде Рыжковой, которая верила в меня больше всех и Прососову Игорю, который первый поверил в Мастера Бабочек.
Огромное, непередаваемое спасибо всем в Китеже, кто меня поддерживал.
И моему мужу, который терпел то время жизни, которое я тратила на эти истории.
Спасибо всем, кто помогал писать эти истории и тем, кто их прочтет.
Фото на обложке автора Korhan Erdol (https://www.pexels.com/ru-ru/@korhan-erdol-1123380?utm_content=attributionCopyText&utm_medium=referral&utm_source=pexels): Pexels (https://www.pexels.com/ru-ru/photo/2344613/?utm_content=attributionCopyText&utm_medium=referral&utm_source=pexels)
На другом берегу
«Верите ли вы в магию?» – пункт номер три стандартного городского опроса, проводимого седьмой год. Я искренне пытаюсь понять, что они имеют в виду под этим «верите ли вы»: верю ли я в то, магия существует, верю в то, что есть кто-то, которые ей пользуются с умом, или верю в то, что она может что-то изменить в этом мире?
Не-а.
Ни первое, ни второе, ни третье. После того, как орхористы захватили Каив (теперь уже семь лет как Орхград), верить можно было только в Отца Высшей Синевы.
Я улыбаюсь и, немного картавя, спрашиваю служащего:
– Милок, прочитай-ка вопрос еще разок, не видно мне.
Он, нервно улыбаясь, – а я прошу прочитать каждый вопрос анкеты, некоторые по два раза, – перечитывает. Я, трясущейся рукой, рисую Н – «нет», отмечаю кружочками и галочками остальные вопросы, киваю и соглашаюсь с основными постулатами о Боге…, и юноша уходит от меня, даже немного счастливый: наконец-то ему больше не надо маяться со стариком.
Я жду, пока он уйдет подальше, запираю дверь, гашу свет, и, шаркая, спускаюсь в подвал. Проверяю ряд замков, медленно, из-за болей в спине, растапливаю печь для обжига и ковыляю к столу. Там лежит комок глины и длинный нож. Сглатываю и провожу ножом по запястью. Кровь капает на глину, и я забываю обо всем в этом мире, кроме того, что перед моими руками.
Порез уже затянулся, а я – уже не хромающий дедок, а вполне крепкий мужчина, погружаюсь сознанием в комок глины, вымешивая его с кровью.
Глубже, глубже, мельча песчинок и пыли, на уровень тех микрочастиц, которым ученые еще даже названия не придумали, и еще глубже, туда, где кровь уже не жидкость, а часть моей души.
И под моими пальцами глина складывается в причудливую форму, и вот передо мной небольшая «карманная» собачка. Я леплю мордочку и откидываюсь назад без сил. На столе стоит игрушечный терьер, маленький смешной пес с торчащими ушами. Я вижу дух вещи, вижу, как складываются нити управления, вижу, как растет и множится сила – и с трудом вырываю свое сознание из липкого и дурманящего морока созидания.
Теперь бы поспать, но время еще не дошло до полуночи, и у меня еще один заказ. Я оставляю собаку – теперь глине надо высохнуть, а причудливым чарам – врасти в ее плоть. Обжечь можно будет через месяц.
Я иду за глиной, и выбираю красную. Незамысловатую красную глину, которая больше пошла бы на печь, а не на годную керамику. Достаю нож.
Красное – к красному.
И снова в глубине, и снова пытаюсь создать иное. Что-то, чего обычно не делаю. Но есть люди, которым отказать можно… но только раз. И я создаю нож. Он чем-то похож на мой, но совершенно от него отличается. Мой нужен для работы, и, через точно рассчитанное время, любой порез затягивается сам собой, будто его и не было. Этот, наоборот, должен убивать легким прикосновением. Меня тошнит, воротит, но я заканчиваю создание проклятого изделия.
И тут меня накрывает волной – нет, не усталости, а эйфории. И это, будь проклят их синий мир, паршиво. Я с трудом кладу глиняное изделие на полку и быстро, пока еще в сознании, выскакиваю за дверь. И дышу, будто пробежал вокруг всех ворот Каива. По лестнице мигает фонарь, и я вздрагиваю
– Па, ты в порядке? – Ян подхватывает меня под локоть, – пап, хватит уже. Отдохни.
Он принес молоко и хлеб. Я выпиваю стакан залпом, и нервно кусаю корочку.
– Нет, – мой голос дребезжит от старости, – мне еще обжиг.
Он обреченно вздыхает, а я захожу обратно в мастерскую.
Морок уже развеялся и дышать можно, эйфории нет и не будет: это был лишь маленький отклик от использованной силы. Если вовремя не остановиться, то можно утонуть в ней, вспороть себе вены в попытке управлять, а чем больше сила, тем больше ей надо крови, чем больше ты отдаешь крови – тем быстрее уходит жизнь, и так легко можно истаять и раствориться в непроявленном мире.
На обжиг у меня лежит три вещи: ножны к созданному сегодня оружию, тонкий женский браслет и простая глиняная кружка.
Начинаю я с ножен – им надо немного времени, иначе кожа загрубеет, станет некрасивой и ломкой. Я смотрю сквозь огнеупорное стекло как глина медленно меняет цвет, и отсчитываю время внутри себя.
«Пора!»
Я достаю изделие, кладу на стол и легонько ударяю молоточком, и вот, глина обсыпается, и на столе лежат прекрасные ножны, украшенные серебром. Они скрывают магию – любую магию на человеке, который их носит, а внутри и вовсе гасят ее. Идеально для ножа-кровопийцы. Внутри ножен это будет лишь обычный острый нож.
Браслет изменчивого образа я запекаю еще меньше – там металл и камни, и если перегреть, камни могут выпасть. Кружка стоит в печи дольше всех и оказывается полна вина, когда я стряхиваю с нее глину.
На сегодня все. Я звоню в колокольчик и выхожу за дверь. Ко мне спускается Ян и помогает заползти в кровать. По ощущениям, год жизни за сегодняшнюю ночь я спалил
Браслет и кружку Ян относит днем заказчикам. А я остаюсь в постели. Кажется, пора завязывать. Хватит.
Но я не мог. Не мог остановиться. Любой Гончар так или иначе впадал зависимость от иллюзии творца: ты брал землю, добавлял воду, давал высохнуть, и обжигал. И еще добавлял душу в вещь – своей кровью. Все стихии мира в действии. Все, что можешь представить, ты можешь сделать. А пользуются твоими трудами те, кто может за это заплатить.
Когда я был пацаном, Гончары не скрывались, да и на рынке Каива, бывало, продавали вещицы со смыслом, вроде летающего ковра, а потом… мы проиграли войну. Синие орхористы, мать их. Те, кто сломил Фарион. Они пришли с мечами, с арбалетами и … золотом. Королевская семья укрылась в Ориконской крепости, а Чемган сдали синим.
«И есть Бог свыше, и он Творец! А все остальное – от лукавого»
Мы думали – спалят нас в огне (они это любят), но нет. Я не знаю, кого из наших они взяли в плен – горы всегда были богаты на талантливых мастеров. Знаю только, что кого-то заставили отдать свои жизни на то, чтоб сделать ужасную подлость: вещи для управления разумом. Погоны их синие, да эполеты. Чем серьезней офицер, тем сильнее влияние. На всех, кроме Гончаров. Но и на нас управа есть, тем более что мы и не скрывались. Пришел ко мне офицер их, в синей своей форме и предложил: или никто никогда не узнает, что я делаю, но я должен выдавать для них определённые вещи, либо… либо никто никогда не узнает, что я и вся моя семья вообще жили на свете. Мы же в Чемгане и не прятались никогда, и найти Гончаров и их семьи – тут даже напрягаться не надо было.
Хорошо хоть, тот горный мастер, кто создал те погоны, создал их немного. Штук сто, наверное. Может и больше, сколько жизни хватило. С простым, как топорик, действием: контроль над разумом в радиусе километра. В голову вбивались всего три убеждения: Бог есть, Власть от Бога… и магии нет. И убеждения эти оставались надолго. У всех, кроме Гончаров. Поэтому мало кто знает нынче о Гончарах, а кто знает… те лучше бы не знали. Политики, военные, мафия – не та аудитория, для которой хотелось творить, но выбора нет. Пока нет.
Ян вернулся с деньгами и потекли спокойные, размеренные дни. Я восстанавливал силы.
Мне оставалось немного: обжечь нож и оживить собаку. Пес был важнее всего, что я делал когда-либо. Вопреки правилам, уже высохшую глину я еще раз окропил кровью, и поставил в печь. Понадобился не один час, для того, чтобы глина застыла, против нескольких минут для обычных материальных вещей. Но собака нужна была мне самому, и, когда я отряхнул глину, он завилял хвостом…
– Ну, защищай теперь… – пробормотал я и осел на пол.
***