Разорение Лангедока

Вот так я познакомилась с Мамли ля Мамлон[11]. Мне показалось, что я сразу же разгадала ее сущность. Она походила на Одноглазку и Колючку с большой долей мудрости Мари-Биз, что помогало ей ярче воспринимать жизнь. Лишь по прошествии какого-то времени я обнаружила в ней некоторые черты Констанс де Кулобр и даже самой матушки. Это случилось через день-два, когда я повзрослела еще больше.

До рассвета мы не могли ускользнуть от этих бесчинствующих крестоносцев, потому что не видели дороги, а путешествие после восхода солнца осложнялось множеством других проблем.

– Поездка в сопровождении девственницы и блудницы, – пояснил Железноликий, – поневоле задерживает воина, даже такого непобедимого, как я, ибо он вечно занят защитой чистоты одной и сбором денег за услуги другой.

Горбун посчитал эти слова блистательной шуткой, а мы, женщины, смеяться над ней не стали. Немой же просто взвел свой арбалет, корча при этом рожи ослику, только что выбравшемуся из лесной чащи, где он притворялся оленем. Зловонные ветры, испускаемые им, дополнялись напыщенным видом, а его глазницы торчали выше ушей. Мамли объяснила, что ослик принадлежит ей.

Мы не сразу нашли место, где оставили лошадей, а поиски одежд ля Мамлон отняли столько времени, что в нас закралось подозрение, что она путешествовала вообще без них. В конце концов я достала ей из сумки мантилью и нижнюю юбку.

– Теперь мы подруги! – воскликнула она, оттирая свои залапанные груди. – Ведь подарки от мужчины – просто плата, подарки же от женщины, в особенности от тебя, – дело иное. Ничто в этой жизни, включая поцелуй мавра, не касалось моего живота нежнее, чем твоя юбка.

Ни матушка, ни Констанс де Кулобр никогда не говорили подобным образом и, возможно, даже и мнения не имели по этому поводу. Я попыталась узнать мою новую приятельницу поближе.

– Зачем ты лежала под всеми этими мужчинами? – поинтересовалась я.

– Да я этим живу.

– А почему они сбились в такую кучу?

– Во-первых, они напились, а во-вторых – торопились.

– И сколько тебе заплатили?

– Они оставили мне жизнь. Зачастую это – лучшее, что ты можешь получить от солдата.

Новоприобретенный собственный опыт заставил меня согласиться с ней.

– Назови мне свое имя, – попросила я. – Свое настоящее имя.

– Некогда мне припоминать его. Я сейчас даже думать толком не могу.

По мере знакомства с Мамли я обнаружила, что у нее вечно нет времени толком подумать. Она нередко мечтала, изредка размышляла, но вот думать… Только не Мамли. Такой подход делал ее философом, и, как большинство философов, она часто ошибалась.

Тем не менее ее рассуждения всегда забавляли. У меня, как можно предположить, были и свои мысли, но ход их нарушался, когда я слышала, что она отвечает на некоторые вопросы Горбуна.

– Чем отличается шлюха от наложницы? Некоторые говорят, что разница – в количестве букв, а некоторые – что она в продолжительности услуг. Я же скажу тебе, что разница – в деньгах. Шлюха получает гроши, а та, другая – и вовсе ничего, если не считать всякие пустячки и безделушки, которые умная девушка и сама стянет в любое время.

– Допустим, что мне понадобятся твои профессиональные услуги, – предположил Железноликий. – Сколько бы ты взяла с меня?

– Нисколько, – отрезала она. – Ты – друг, а другу достаточно лишь попросить об этом.

Мамли уставилась на безликую глыбу, скрывающую его голову, на металлический блеск тела, придающий ему сходство с мерзкой ящерицей…

– Конечно, как только друг попросит меня об этом, его положение в иерархии моих привязанностей заметно понизится.

Матушка согласилась бы с ней. Она всегда подчеркивала, что есть вещи, с которыми мужчины – она подразумевала батюшку – не должны приставать к женщинам.

Я обрадовалась, что ля Мамлон тоже носит волосы распущенными.

– В нашей профессии лишь сводни закалывают волосы, – настаивала она. – А я женщина, а не содержательница притона.

Своей простодушной испорченностью она походила на маленькую девочку, будучи годами, – как я уже говорила, – чуть старше меня, Одноглазки или Колючки. Правда, пухлостью она превосходила всех нас трех, вместе взятых, – возможно, оттого, что ее так часто растягивали.

Почему я путешествовала с такими людьми? Да просто-напросто потому, что больше мне путешествовать было не с кем. Знаться с матушкиной родней, Транкавелями, оказалось опасно. И с кем же мне следовало находиться, как не с моими новыми спутниками? Может быть, отправиться к батюшкиным родственникам и учиться замачивать горох?

Словно отвечая на мои самые мрачные мысли и вопросы, Железноликий, наконец, заговорил:

– Итак, ты считаешь, что поскольку я позволяю людям называть себя Фербланом, то мой панцирь изготовлен жестянщиком? Ладно, посмотри, что носят другие рыцари. Какие-то рыболовные сети из металлических полосок и проволоки. Их кольчуги изготовлены отнюдь не оружейных дел мастерами и даже не кузнецами. Жестянщик сроду не скроил бы так паршиво. Изготовить обычную кольчугу по силам тому, кто делает уздечки. Любая женщина могла бы сшить ее, взяв в руки иголку.

– А заодно уж связать и мне какого-нибудь Ферблана, который, подобно ящерице, способен отбрасывать свои конечности, а возможно, и другие органы.

Я считала, что его доспехи – не мое дело. Единственное, что меня занимало, – это их содержимое, если оно, конечно, в них наличествовало.

– Лорд Ферблан, – издевалась я. – Лорд Оловянный! Существует ли такой человек?

Ля Мамлон устремилась к нам в попытке помирить, если можно устремиться куда-либо или кого-то помирить, сидя на пукающем ослике.

– Имена! – воскликнула она. – Что значит имя? – Она молола языком без передышки. – Женатые мужчины назовут тебя как угодно, лишь бы получить желаемое.

– Неужели и женатые ходят к тебе?

Наша блудница не уставала вызывать удивление.

– Только если жены их посылают. Когда я начала торговать собой, а это случилось, как только я перестала отдаваться из удовольствия, что произошло сразу же, как выяснилось, что никакого удовольствия в этом нет, мне дали прозвище Блят, а так в Париже называют тараканов. Мужчины любят унижать. Клиенты, чьи пальцы ползали по моему телу, звали Тараканом меня. Потом они проникались большим уважением, обращаясь ко мне – Титька, стоило им уцепиться за мои буфера. Я не позволяла называть себя другой частью женского тела, поскольку считаю, что сам Господь скроил для меня мое «о-го-го».

– Не смей говорить, что Господь создал наши срамные места, – выбранила я ее, – даже мысли такие – ересь!

– Поверь мне, цыпленок, это не совсем так, – прочти «Аве Мария» раз сто, и замолишь грешок, а сожгут-то всех Транкавелей и прочих ваших Совершенных[12] как раз за утверждение, что Сатана сотворил что-ничто в нашем мире. Исключая невезение, разумеется. Уж оно-то точно создано им. А вот «о-го-го» ему бы сроду не придумать, потому-то они его так и влекут.

Матушка никогда не пользовалась словом «о-го-го». Она предпочитала выражение «себя», произнося его особым тоном, а наряду с ним «там внизу» или просто «там». Мари-Биз называла это «о-ля-ля», но ведь кухарки все называют не так, как обычные люди, даже овощи.

Я не находила времени оплакивать подобные воспоминания. Ля Мамлон представляла собой превосходное средство от рыданий.

– А теперь… – продолжила она, но тотчас же потеряла нить повествования, ибо маленький ослик рухнул под ней, наподобие того сооружения из палок, на которых горожане сушат одежду. – А теперь меня зовут Рёва, – засмеялась она, поднимая ослика за холку.

– Это значит, что ты ревешь?

– Это значит, что я ору вовсю. Мужчинам нравится это слышать, хотя ты, Перроннель, еще мала для таких разговоров. Им приятно чувствовать себя на женщине, а не на бревне, – местным, по крайней мере. Ну а господа из Парижа и в особенности англичане скорее сыграют в это с дыркой в заборе.

Горбун рассмеялся, а Немой громко фыркнул. Даже Железноликий усмехнулся на иностранный манер. Ослик не смеялся, но выразил свое отношение отнюдь не менее красноречиво. Он засунул голову под мантилью Мамли, бывшую ранее моей, и пребывал там до конца путешествия, тем самым доказав ее утверждение о том, что даже вьючные скоты под ее юбкой чувствуют себя как дома.

Расстояние от Сен-Тибери до Безье всего несколько лиг, которые не превратить ни в пятнадцать, плывя по морю, ни в тридцать, пробираясь через горы, и меня поразило, что путешествие отняло у нас столько времени. Причина заключалась в том, что Ферблан вел нас обходными путями. В Кабриале он отправил своего Горбуна купить хлеба, а в Башелери велел Немому проделать фокус с вином, который удался на славу – здоровая винная бочка исчезла в мгновение ока, за что нас чуть не побили камнями и мы едва не лишились ушей. Когда мы направились в Сен-Жан-де-Либрон, который расположен совсем в другой стороне, я поняла, что движение наше напоминает лавирование корабля против ветра. Войско идет довольно медленно, – оно может убить все утро на поиски еды к завтраку, – но эти крестоносцы вряд ли сильно отстали от нас. Более того, они могли вновь оказаться впереди.

Наблюдая, как городские стены, ярко освещенные солнцем в течение дня, погружаются в тень с наступлением ночи, как собор из золотого жука превращается в угольно-черного, я почувствовала страх. Разве этот Железноликий Ферблан не был сам крестоносцем? Жалость ко мне помутила его разум на мгновение. Он оскорбил одного из сильных мира сего, вернее, брата этого человека, из-за паршивой девчонки, к тому же принадлежащей к семейству, сжечь которое они сюда и явились. Он наверняка уже пожалел о своем опрометчивом шаге.

Я направила Нано в сторону рыцаря, но не успела и рта раскрыть, как тот сам обратился ко мне:

– Я не горю желанием войти в Безье, и причина заключается в следующем: мне не хотелось бы появляться среди тех, кто у власти.

– А это еще почему, скажите на милость?

– Потому, что у меня с собой пергамент, который гласит, что и они и те, кто рядом с ними, будут преданы огню.

– Вы говорите так, словно уверены, что город падет.

– Ты же знаешь свой народ и видела этих. Неужели ты сомневаешься?

Самонадеянный тип. Мой родич Раймон-Роже был известным воином и охотником. Несмотря на молодость, он совершил уже столько рыцарских подвигов, что их перечень по длине не уступал знаменитому батюшкиному ремню. Я как раз собиралась выложить ему все это, но вдруг услыхала топот копыт и, обернувшись увидела на востоке тучу пыли, наводящую на мысль, что средь бела дня ночь расправила за нами свои крылья.

– Крестоносцы! – заорала я.

Их авангард приближался так быстро, что у нас не осталось шансов избежать этой встречи.

Железноликий, казалось, пришел в восторг от происходящего. Меня вновь охватил страх быть проданной врагам или преданной каким-то другим способом. Однако мой личный лгун и демон всего-навсего готовился к новым обманам, которые он, видимо, практиковал на всех без исключения.

– В толпе легко спрятаться, так что заколи волосы, Перроннель, – прошипел он.

Даже дома, где, естественно, ветер не дует, я не могу заплести косы быстрее, чем за девять минут, поэтому ля Мамлон завязала мою гриву узлом, я спрятала плоды ее трудов под капюшон, и мы поскакали навстречу головному отряду.

Железноликий держал меч перед собой как крест, вновь изображая дурацкое приветствие, которое крестоносцы позаимствовали из своих баллад. Проделывать это – сверх идиотизма, даже если меч тупой, – а в большинстве своем они таковыми не являлись – ибо крестоносцы резали себе пальцы и наносили жуткие увечья лошадям.

Он приветствовал первых подъехавших всадников по-латыни, ввиду чего его сочли священником и удержались от дальнейших расспросов. Его шлем их озадачил, и глаза некоторых из всадников светились желанием швырнуть Ферблана в пруд – вероятно, из-за того, что священников в рядах крестоносцев и так было уже больше чем достаточно. От беды, по крайней мере на некоторое время, нас спасло приближение основной массы всадников.

Возглавляли верховых сплошь именитости. Как я узнала позже, среди них находились герцог Бургундский, графы Неверский и де Сен-Поль, архиепископы Реймса, Сена и Руана и шесть епископов, – моя матушка разговаривала с людьми такого ранга чуть ли не каждый день.

Два всадника ехали отдельно от других. Один из них – тощий малый с манжетами, отделанными беличьим мехом, явно имел священный сан, доказательством которого служило его брюхо, пусть в остальном сложением он и напоминал виноградную лозу. Другой – среднего роста, лет пятидесяти на вид, был быстр в движениях и упитан. Его лицо напомнило мне кого-то – быть может, борца, побежденного некогда батюшкой.

Беличьи Манжеты заметил, кивнув в сторону Железноликого:

– Я знаю этого парня и когда-то видел его лицо, хотя теперь у него и нет такового. Он был хорошим человеком, верным кресту, пусть теперь и выглядит верхом неуклюже.

– Небось сидел слишком близко к костру? Не доверяю человеку, который разъезжает с девками и блудницами в каком бы то ни было качестве. А что до увечного, – он сплюнул в сторону Горбуна и перекрестился, – то горб – это дьявольская ноша, и ее никогда не навесят на тебя без достаточных оснований.

Я не могла достойно ответить на «девок и блудниц», не упомянув имя Транкавелей. Поэтому я поступила как ля Мамлон, то есть улыбнулась и промолчала. Однако сильные мира сего обожают демонстрировать свое величие даже перед девками и блудницами. В подтверждение этому я услышала слова Беличьих Манжет:

– Тех, кто убил моего друга Пьера де Кастельно, ждет верная смерть.

Он бросил такой взгляд на темную громаду Безье, на башнях и в бойницах которого еще играло солнце, а птицы перепархивали с места на место, готовясь ко сну, будто все это – овечьи внутренности, кишащие опарышами.

– Друга как моего, так и Господа нашего. И папского легата, проливавшего кровь свою с этим человеком.

Он еще раз отозвался о Железноликом так, как если бы дьявольское создание было подвластно смерти.

– Я понимаю, о чем вы, Арнольд Альмарик[13]. Вы считаете, что если мы перебьем побольше народу, то среди них окажутся и те, кто нам нужен.

– Нет, – ответил Арнольд. – Я не предлагаю этого, лорд де Монфор.

– Мне нужна ясность. Вы говорите от имени Господа, а я отвечаю за армию, возглавить которую не может ни один из этих слабаков.

Так значит, это и был Симон де Монфор – сводный брат, которым Ублюдок так бахвалился. Неудивительно, что лицо его показалось мне знакомым, – сходство просто бросалось в глаза.

Под «слабаками» он, очевидно, подразумевал своих именитых спутников, ибо махнул рукой в сторону головы колонны, где они ожидали его, постепенно покрываясь оседающей пылью, подобно тому, как измазанные навозом быки покрываются мухами.

– Придворные и «сорокадневники», – презрительно усмехнулся он. – Через сорок дней жены призовут их домой.

– Они уедут, а вы поджарьте побольше еретиков – и за отсутствующих.

– Когда герцоги и архиепископы отправятся по домам, они возьмут с собой и войско, и граф Тулузский опять переметнется на другую сторону.

– Но к этому времени вы уже сожрете молодого Транкавеля и не будете нуждаться в графе. Пусть вы лишитесь какой-то части армии, зато приобретете земли, которыми сможете вознаградить молодых баронов за то, что они останутся при вас.

– Это зависит от того, насколько вы верите мне, Арнольд Альмарик.

– Я верю, что вы сумеете позаботиться о себе. А верите ли вы мне?

– Верю – до заката и, быть может, еще чуть после рассвета. Никто не вызовет моего доверия на более долгий срок.

Альмарик продолжал пялиться в сторону Безье так, как будто пытался поджечь его взглядом.

– До завтра еще полно времени, – произнес он. – Мы полакомимся ими на празднике Ля-Мадлен.

– Мы можем управиться с этим за час, а можем и все лето потратить. Что-то, конечно, будет зависеть от способности этих биттеруа[14] выдерживать осаду, но главную роль, судя по моему опыту, играет везение.

– Господь пошлет его нам!

Священник пришпорил лошадь и уже не слышал, как Симон де Монфор пробормотал себе под нос:

– Человек сам кует свое счастье, а уж после благодарит за него Господа.

Ферблан, находясь среди именитостей, к которым, по его словам, принадлежал и сам, совершенно не слушал их. Его лошадь походила на ломовую, как и большинство боевых коней. Он позволил им с Нано обнюхивать друг друга, а сам спрятал лицо-маску мне в капюшон, да так и остался, подобно ослику, сунувшему голову в мешок с овсом.

Железноголовое чудовище! Сперва объявил меня своей женой, а теперь вознамерился поиграть в рождественские поцелуи!

Услышав знакомый голос, я поняла причину его поступка. Голос принадлежал Мердену. Незаконнорожденный выехал из ниоткуда и сейчас изрыгал проклятия на ухо своему братцу.

Симон не любил, когда его крыли.

– Мерден, ты глупеешь!

– Ерунда, братец.

– Перед боем это случается со многими.

Железноликий и я спрятались, как монахи на похоронах. Мерден выругался, чтобы подкрепить свой аргумент.

– Битвы не будет, братец. Мы без труда одолеем их.

– Не битва, так бойня; говорят, ты в этом мастер.

– На месте болтунов я бы поостерегся. Сам Христос наставляет меня в деяниях. А что ты, братец, сделаешь с жителями Безье?

Лорд Симон рассмеялся, словно вопрос был чисто риторическим.

– Нет, ты скажи, – настаивал Ублюдок. – Мои люди ждут от меня правды. Что ты сделаешь, как только мы ворвемся в город?

– Я предам их огню и мечу за то, что они осмелились сопротивляться. Ты знаешь законы войны.

– Ах вот как. Но они же обороняют город лишь потому, что ты объявил их еретиками, которые в любом случае подлежат сожжению.

– Я выполняю приказы Арнольда Альмарика. Будь они поумнее, давно бы уже оставили свой чудный город мне, а сами благополучно удрали. Но им не хватило на это ума, за что я благодарен Господу. Их головы – водочные бочонки, а желудки – скопище мерзости. Правда, проспиртованные, они будут лучше гореть, зато кишки их провоняют всю округу.

– Это не относится к их женщинам, Симон. Они такие нежные.

Ублюдок причмокнул, как будто посасывал инжир.

– Не изойди слюной, братец.

Подскакав к ним галопом, Арнольд Альмарик тотчас же вклинился в разговор:

– Говорите, женщины? Вам повезло, Мерден.

Он стремился сохранить мир между братьями.

– Мои отцы раскопали девчонку как раз для тебя.

Действительно, среди домишек Сен-Жан-де-Либрон пара капелланов пленила молодую девушку. Она молчала и не сопротивлялась, и святые отцы завороженно смотрели на нее. Они знали, что жить пленнице осталось недолго.

Худенькая девушка с чувственно приоткрытым ртом лицом походила на рыбу. Тело ее находилось в постоянном движении, вожделенно изгибаясь даже тогда, когда с виду казалось неподвижным. Само собой разумеется, что ни один мужчина не обратил бы внимания на лицо девушки, тело которой говорит на таком языке.

– Я знаю эту трясогузку, – прошептала стоящая рядом ля Мамлон. – Она – шлюха по праздникам, и имя ее Виолетта ля Вьерж[15].

– А разве шлюха может быть девственницей?

– В этой жизни может быть все, что захочешь, – ответила та и замолчала, дрожа от страха.

– Приступайте к обыску, – приказал Арнольд Альмарик.

Этим он дал им понять, что пора раздеть ее. Святые отцы призвали на помощь какую-то старуху, но поскольку артрит лишил ловкости ее пальцы, эти двое с удовольствием сами взялись за дело.

– Надеюсь, мы не собираемся раздевать всех еретичек подряд?

Старшего де Монфора задержка явно раздражала.

– Зачем же всех – только хорошеньких, – усмехнулся младший.

– Она вовсе не из катаров, – заметил Альмарик, – и обвиняется в колдовстве. Что ж, по пути мы должны нести очищение. Эта девчонка – могущественная ведьма.

– А вот и нет, – пробормотала Мамли. – Она просто шлюшка, которая сбегает после пары поцелуев.

Кем бы она ни была, ее вещички сшила отнюдь не Констанс де Кулобр, так что святые отцы в мгновенье ока вытряхнули девушку из одежды, – по части раздевания женщин эти священники проявили себя большими мастерами.

Тело ее оказалось безупречным, за исключением маленькой бородавки на левой лопатке.

– Это – сосок дьявола, – провозгласил Арнольд Альмарик. – Она вскармливала ребенка кровью из своей спины!

– Она девственница, – добавила старая карга, – она девственница, и это является лучшим доказательством. Ведь Сатана выбирает именно девственниц для супружества и материнства.

– В точности как Святой Дух, – согласился Ублюдок.

– Противоестественно совокупилась и противоестественно же родила.

Альмарик проверил пальцем ее девственную преграду и согласился с тем, что она не нарушена.

– Сжечь ее, – скомандовал он. – Сожгите ведьму на чистом огне и развейте пепел. А потом приготовьте мне ужин.

Он обвел суровым взглядом окружающих, как это делают все праведники. Стоя совсем рядом, я хорошо разглядела его лицо, лиловато-красный цвет которого, в особенности на носу, хотелось сравнить с цветом изюма. Кровь медленно пульсировала в его ноздрях, и казалось, что в ней извиваются червяки. Если на свете и существовал человек с червивыми мыслями, то он, несомненно, находился сейчас рядом с нами.

Испытания на ведьмовство и колдовство – милое развлечение, но слишком тяжелы для женщин. Кроме того, нельзя сказать, что все они идут на пользу подозреваемым, а особенно тем, кто невиновен. Так, например, хорошо известно, что ведьма может вытащить камень из котла с кипятком безо всякого для себя вреда. Таким образом, молодые женщины, способные на этот подвиг, совершенно справедливо признаются виновными в колдовстве. Однако никого не волнует дальнейшая судьба тех несчастных, которых оправдали. Некоторые из этих бедняжек умерли во время великого судебного разбирательства в Безье от травм, подтвердивших их невиновность. Я сама знаю одну женщину, которую изувечили так, что даже по прошествии нескольких лет ей приходится носить руку на перевязи.

По словам моего батюшки, прижигание языка раскаленной ложкой является гораздо более занятным испытанием. Поджаривание идет на пользу женским языкам, а если женщины в семье говорят несколько невнятно, то семья от этого хуже не становится.

Когда власть имущий сжигает женщину, он делает это, сидя на лошади. Именно лошадь отличает его от простых смертных, и чем реже он слезает с нее, тем лучше.

Эти крестоносцы не стали складывать костер. Они просто обрушили один из домиков, и он загорелся от собственного очага. Затем они изготовились бросить юную ведьму на бревна или же под них. Она по-прежнему оставалась голой, и ее лопатки подергивались, но в присутствии столь высокопоставленных особ никто не дерзнул совершить над ней еще какое-нибудь насилие.

– Поторопись со своим перцем, – прошипел Железноликий Немому.

От безумия он перешел к совершенной глупости. Уж не собирался ли он зажарить ее с приправами?

– Прикройте эту женщину, – приказал Симон, – пока она не заколдовала лошадей.

Стоило ему вымолвить эти слова, как несколько лошадей взвились на дыбы и сбросили всадников. Другие стали выделывать курбеты или вскидывать задом, с десяток лошадей со всадниками и без оных разбежались во все стороны. Мне потом рассказывали, что кобыла одного из рыцарей бросилась в море у мыса д'Агд, то есть за несколько лиг отсюда, и доплыла до самой Африки, где и она и всадник превратились в верблюдов, страшась того, что мавры надругаются над христианскими частями их тел. Волшебство, может, и не в состоянии передвигать горы, но слухи оно порождает самые чудовищные.

– Смотри, что она делает, хотя одному Богу известно, как это ей удается, – зашипел Арнольд Альмарик. – Давайте немедленно сожжем ее, пусть даже костер еще не разгорелся. Сожжем, покуда она не…

В это мгновение его собственный жеребец встряхнул ноздрями и заверещал, как сойка, наглотавшаяся отравы. Еще минуту назад Немой сперва ласкал мошонку этого жеребца, а потом отгонял от нее мух, а вот теперь тот вдруг умчался скачками, вскидывая задние ноги и опираясь на землю в основном передними ногами и носом, безумно встревоженный тем, что происходит с его задом.

– Колдовство! – во весь голос заорал Альмарик. – Сжечь ее! Сжечь ее!

Мужчины обычно не обращают внимания на воинов, которые не могут справиться со своими лошадьми, но Арно (более известный под именем Арнольд) Альмарик являлся высокопоставленным священнослужителем, чем и представлял опасность, так что его призыв немедленно подхватили:

– Сжечь ее! Сжечь ее!

– Сжечь ее немедленно! – добавил Симон, оглаживая свою лошадь, чтобы не допустить дьявола к ее заду.

– Я уже бросил ее в пламя, – сообщил Железноликий. – Я и мои люди.

Я не заметила, чтобы он сходил с места, не в пример Немому и Горбуну, но когда огонь полностью охватил дом и его крыша провалилась, стало явственно слышно, как внутри него Девушка-Рыба кашляет, смеется и, по-видимому, болтает со своими собственными демонами, ибо до нас доносилось множество голосов.