Разорение Лангедока

Песнь вторая

В которой героиня видит девические сны, после чего, пробудившись в канаве, узревает спаривающихся лягушек

Я не хочу, по крайней мере сейчас, делиться с вами чувствами, охватившими меня в результате всего происшедшего, – уж слишком они горьки для того, чтобы предлагать их кому-то еще. Если и существовали какие-то реальные последствия смерти моих матушки и батюшки, а последствия эти, несомненно, существовали, то Железноликий и оба его спутника прилагали все усилия к тому, чтобы увезти меня от них.

– Мы должны ехать в Безье, – заявил Железноликий.

Он был не то демоном, не то еще каким-то исчадием Ада, и я не собиралась с легкостью соглашаться на предложение подобного существа, а потому поколебалась, прежде чем согласиться.

– Мой властелин выступал против этого крестового похода, – заметил рыцарь, как будто слова его могли все объяснить. – Поскольку его мнение не приняли во внимание, он поручил мне сообщать ему о развитии событий.

– Так вы служите одному из великих?

– Вне всякого сомнения.

– И которому же?

– Тому, чье имя не будет названо.

– Тогда назовите свое, поскольку Ферблан – прозвище, а вы, уж точно, никак не лорд.

– Я – история настолько запутанная, что в спешки и не поведать.

Больше я не слушала, – Ева, праматерь наша, вняла лживым речам незнакомца, и моя матушка предостерегала меня от подобной глупости. Я оделась быстро и тщательно соответствующим для путешествия образом, после чего сложила в сумку кое-какую одежду – получше той, что была на мне, и поскакала через луга за своими спутниками.

На Нано я сидела по-мужски, ибо как говорил мой батюшка: «Лошади вечно норовят спариться, а посему легче ездить на мерине. Как только они начинают громоздиться друг на друга, ты оказываешься в дурацком положении, сидя на жеребце, и в еще более дурацком – сидя на кобыле, в особенности по-дамски. Так что выбери кастрированного самца и будь уж с ним, беднягой, поласковей». Пользуясь возможностью, я скакала, как всегда высоко подоткнув нижнюю юбку и платье, не надев нательной рубашки, что сделала бы, отправляясь с визитом к людям с положением. Для того чтобы откровенность зрелища не смутила чужеземцев, я, подобно крестьянкам, накрутила на ноги обмотки, отличавшиеся от обыкновенных разве что количеством и качеством ткани. Они спускались ниже щиколоток и исчезали в башмаках. Я говорю «не смутило чужеземцев», имея в виду «не смутило врагов», поскольку наш народ привычен к таким вещам. Если кто-то из местных крестьян сможет позволить себе вторую лошадь, – а на это способны далеко не все, – такая глупость, как покупка дамского седла ему и в голову не придет, хотя, приобретая животное, он рассчитывает, что его женщины будут ездить на нем. Если мужчина из долины Эро видит женские ноги, он разбавляет впечатления очередным глотком вина и заставляет себя думать о чем-нибудь другом. В базарный день ноги кишмя кишат, и среди них немало голых, хотя матушка сроду не позволяла мне оголять свои. С точки зрения крестоносцев, было бы глупо предположить, что у меня вообще есть ноги, ибо обычно считается, что у женщин их нет, но я, полностью униженная и только-только не изнасилованная, испытывала странное чувство бравады. Кроме того, меня сопровождал эскорт демонов, и среди них по меньшей мере один лучник.

Я не стала собирать волосы на затылке, как надлежит взрослой женщине, а просто распустила их, как девочка, хотя больше не чувствовала себя таковой. Я путешествовала вместе с Железноликим, который, возможно, был сделан из олова, ибо «Ферблан» значит «олово», и с его Немым и Горбуном, описания которых служили им именами, так что какие уж тут условности.

Действительно ли я верила, что они демоны? Я и думать об этом забыла, как только поняла, что мы следуем извилистой тропкой в Безье, а не прямой – в преисподнюю. Предвечернее солнце пекло не так, чтобы вызвать помрачение рассудка. Все, что могу сказать о них, – это то, что обыкновенными людьми их не назовешь. Обычные люди пахнут, и главным образом обыденностью. Однако пока я скакала с ними, – часто колено к колену, – мне не удалось унюхать ничего подобного. Мои ноздри улавливали ароматы алтея, шиповника, щавеля, а потом, когда мы продирались сквозь заросли можжевельника и инжира, – запах хвои и ягод.

Человеческих запахов я не ощущала. К этому времени от раны Железноликого должно бы исходить страшное зловоние, вызывающее тошноту у всех, кроме слепней и мясных мух, однако нога его пахла скорее виноградом, чем запекшейся кровью, как будто в жилах его тек сок.

Кто-то из моих спутников пользовался удушливыми испанскими благовониями, которые изготовляются цыганами для неверных. Подозреваю, что это был Немой, бедный маленький содомит, который не переставал улыбаться мне и оказывать другие знаки внимания. Он сосал лакрицу и жевал гвоздику, чтобы сохранить зубы.

Оставить волосы распущенными – совершенно идиотский поступок с моей стороны, и его не оправдать даже тем расстройством, в коем я пребывала. Наша тропка постепенно сближалась с построенной чародеями старой каменной дорогой, по которой шли крестоносцы, хотя и петляла пока по менее открытым местам. Заслышав трубы и тяжелую поступь закованных в железо коней, мы поспешили выбрать более безопасное направление.

Этот новый путь вел к лесу, что окаймлял римское водохранилище, превратившееся со временем в заброшенный солончак. Не успели мы сделать и пару шагов под сенью деревьев, как оказались в кольце всадников. Большинство из них уже спешились или спали в седлах, но некоторые были начеку и тотчас же окликнули нас. Ко мне сразу же потянулось множество рук, а Нано схватили за уздечку, словно он – лодка, в которой я дрейфую по течению.

– Я – на службе у легата, – солгал Железноликий. – Я еду вместе с Арнольдом Альмариком, посланцем папы.

Он отцепил пальцы воина от поводьев моего коня.

– В таком случае ты ближе к передовым позициям армии, чем любой из священников, которых мне доводилось встречать в своей жизни.

Воины громко расхохотались. Я не смеялась и не собиралась делать этого с крестоносцами.

– Я – не священник, – прокаркал Железноликий; его пеликаний голос напугал их, – хотя и ношу оружие именем папы Иннокентия, как, полагаю, и все вы.

– А это что за метелка?

Я надеялась, что Железноликий придумает что-нибудь более уважительное, чем назвать меня своей дочерью.

– Это – моя жена, – не моргнув глазом заявило Его Бесстыдство.

– Ага, жена, которая разъезжает тут с распущенными волосами? И ты позволяешь этой маленькой Молли ходить растрепой, словно она – простолюдинка или какая-нибудь городская шалава, и позорить тебя?

– Она в трауре. Бубонная чума только что унесла жизнь ее родителей.

Железноликий потянулся к шлему, будто бы собираясь снять его.

– Я и сам еще весь в пятнах, а то открыл бы лицо.

Слова эти заставили крестоносцев отпрянуть.

– Ладно, мне не к спеху искать бубоны у нее между ног, – пробормотал их предводитель. – Да и у тебя тоже.

Немой беззвучно захихикал, что напугало их еще больше.

– Прощай, англичанин, – произнес Железноликий. – Манер тебе хороших, а к ним – хоть парочку зубов.

Они расступились, и мы миновали их лагерь без дальнейших переговоров.

– Я вам не жена, – заявила я Железноликому.

Ему было не до этого.

– Войско рассеялось по всей округе, – заметил он. – Если мы продолжим наше путешествие и вечером, то, без сомнения, вновь наткнемся на них. Посему нам должно отдохнуть, тем самым дать им время собраться в одном месте.

– Я – вам не жена.

– Да и я не из тех, кто женится, так что можешь не занимать себя размышлениями на эту тему. А если бы мне и пришло в голову связать себя узами брака, я бы уж взял на себя труд подобрать кого-нибудь постарше твоих четырнадцати.

Железноликий ошибся на пару лет, о чем я и не преминула ему сообщить.

– Тогда кого-нибудь не с куриными мозгами, – парировал рыцарь.

Он указал на одно из тех разбросанных по всей округе сооружений, что остались нам от вестготов. Они представляют собой округлые каменные ульи, каждый – с каморкой внутри. Диаметр каморки едва превышает рост высокого мужчины, хотя выпрямиться в ней ему бы не удалось.

– Остановимся здесь, – сказал Железноликий. – В народе считают, что они не то волшебниками построены, не то с луны свалились. Ни один крестоносец, будь он самый верующий христианин, нас тут не потревожит. А если кто-нибудь, проходя мимо, услышит голоса или флейту Немого, то подумает, что мы – гномы или, наоборот, великаны.

– Я не собираюсь делить сей свинарник с тремя мужчинами, – воспротивилась я. – Кроме того, у этих склепов только одна дверь. Если кому-нибудь взбредет в голову сунуть внутрь горящую лесину или усесться с мечом у выхода, с нами будет покончено.

– И дерзко, и мерзко, – отметил Железноликий.

– И мерзко, и дерзко, – согласился Горбун.

Немой извлек из свирели веселенький мотивчик.

– Я посплю в этой канаве, – заявила я. – Она сухая, да и крыс в ней не будет.

Я указала на серебристо-серые кольца монпелье – крупнейшей из наших ядовитых змей. Они довольно агрессивны, но не тронут вас, если вы сами к ним не полезете. Эта медленно и величаво начала свой поход вверх по канаве, а затем устроилась в ее дальнем конце, блеснув чешуей, которая по цвету не отличалась от кольчуги Железноликого.

– Смотрите, чтобы она не приняла одну из ваших конечностей за своего дружка, – съязвила я, – а то у вас и вправду появится жена.

Железноликий пребывал в дурном настроении. Себе он мог позволить говорить о женах, а мне – нет. Тем не менее я считала себя обязанной быть с ним вежливой и сердечной.

– А как вы догадались, что тот всадник – англичанин? – поинтересовалась я, чтобы возобновить разговор.

– Чтобы назвать женщину шлюхой, англичане используют лишь два слова: одно из них – «метелка», другое «Молли». А вот я назову тебя шлюхой дюжиной разных слов, если ты не заколешь волосы, козочка моя.

Мы разбили лагерь. В моем случае это значило лишь то, что я расположила свой зад на дне канавы. Я, конечно, расстелила бы плащ, но он, увы, был слишком хорош для этой цели.

Горбун достал хлеб, а Немой отправился за крабовыми яблоками, как у нас называют дичку. Вместо этого он нашел самых настоящих крабов, причем не безвкусных пресноводных из прудов, а огромных, как блюда, морских. До моря было, правда, больше лиги[10], зато повсюду текли речушки с соленой водой. Мы съели крабов живьем, сырыми, высосав плоть даже из клешней, поскольку не осмелились разжечь костер, чтобы сварить из них похлебку.

Несмотря на жару, рана Железноликого не гноилась. Прижечь ее было нечем, и я предложила воды для промывания. Немой вздохнул над моими тревогами, а Горбун что-то проворчал. Я еще раз проявила полное невежество. Демоны и живые мертвецы не чувствуют боли, – не к этому ли выводу мне следовало прийти? Железноликий еще больше смутил меня, полностью отстегнув раненую ногу, то есть он отцепил поножи от бедра и потряс ими. Внутри было пусто – ни крови, ни костей, ни плоти, ни продуктов разложения. Полы кольчуги скрывали его ногу, вернее, культю или обрубок ее. Человек, чудовище или машина, он лишился ноги отнюдь не недавно, если вообще лишался ее. Железноликий хмыкнул. Мозги, скрытые под шлемом, были не менее хитроумны, чем батюшкин мельничный механизм.

Свою вторую ногу от отцепил у колена. То ли его правая была подлиннее, то ли он делал вид, что это так, дабы обмануть окружающих.

– Приятно сбросить их после долгого дня верхом, – объяснил он, как будто эта новая загадка могла вызвать у меня что-то, кроме удивления. Рыцарь шумно отхлебнул, припав к краю своей железной ноги, явно что-то вкушая. Одобрив содержимое, он наскоро благословил его и передал ногу мне. Вся она от колена и ниже представляла собой флягу с великолепным мускатом, причем не сброженным, а перегнанным. Я захмелела просто от запаха.

Итак, он – безногий калека, разъезжающий с огненной водой для балласта, словно плоскодонка. А может, в доспехах, кроме голоса, и нет ничего? Я решила не думать больше на эту тему.

Хорошее вино, свежие крабы, хлеб, испеченный лишь день-два назад, мгновенно подействовали на меня. В это безоблачное время года сумерек нет, и темнота наступает мгновенно. Мы с солнцем ушли на покой одновременно.

Я собиралась тихо поплакать до полуночи, пока души остальных пребывают в иных сферах, но, услышав, как один сверчок заскрипел лапками, а другой – ответил ему, поняла, что должна отдаться сну.

Мои спутники сидели в некотором отдалении – уважающие мое горе и в то же время готовые защитить меня. Всхлипывая, я прочла за них, нечестивых, молитву. Я молилась о том, чтобы завтра Господь сподобил меня поласковее обходиться со всей троицей, а в особенности с Железноликим, если, конечно, суждено мне дожить до завтрашнего дня. Смерть меня больше не волновала. Я познакомилась с ней слишком близко. Если костлявая оставила меня в покое, то так тому и быть. Если же она снова придет, неся насилие и боль, то все будет кончено, и важно ли, сколько времени это займет – минуту или час? Все кончится с последней песчинкой в часах или когда догорит свеча, а боль явится всего лишь последним жестом жизни.

Молитву свою я обращала не к какому-нибудь святому, а непосредственно к Богу Единому. От молитвы я быстро перешла ко сну, который развернул передо мной волнующие картины происходящего между мужчинами и женщинами в любовном соитии. Мой сон не имел ничего общего с дневными событиями: в нем никого не пинали и не душили, в нем никто не кричал. Я слышала вздох, тихий, как свет звезды, льющийся на летние травы, видела лица, сливающиеся в поцелуе, сплетение рук и ног, обнаженных и таких прекрасных, как будто они принадлежали самим ангелам небесным. Мы с матушкой редко затрагивали эти темы. У меня совсем недавно прошли первые месячные, и она благословила меня и сказала, что недели через четыре они воротятся. Обо всем прочем я знала только со слов Мари-Биз. Поединок мужчины и женщины она считала восхитительной игрой, но говорила, что если бы батюшка когда-нибудь вступил в единоборство с женщиной, то поломал бы ее. Поэтому-то я и одна у родителей. Матушка отказалась возобновить игрища, но служанок своих тем не менее к нему ревновала.

Итак, я осталась со своими смутными от недостатка знаний снами о телах, сплетающихся в объятиях лицом к лицу, и о чувствах, которые утонченными никак не назовешь. Подобные зрелища не ставили меня в тупик, – живя на лужайке у речки, я так или иначе видела в совокуплении всех обитателей Ноева ковчега, от черепах и гадюк до нашего племенного быка Журдена, покрывающего своих подружек одну за другой. Я уже не говорю о петухах, курах и лебеде Фределоне, дама сердца которого, сумасшедшая Королева Бланш, подпускала его к себе только с одной-единственной целью.

Таким образом, хитросплетенье рук и ног в сокровенном общении не сбивало меня с толку. Когда я погружалась в навевающие томления мысли, загадку представляло выражение лиц, и в особенности женских, в подобные моменты. Во всем животном царстве самцы то утробно ворчат, пуская слюни (даже у гадюк течет гнусная жижа с запахом миндаля), то озирают окрестности в поисках соперника, врага или приятеля, который, неожиданно вмешавшись, может превратить парочку в трехногое чудо.

Что же делают при этом самки? Козы жуют крапиву, свиньи пускают слюни в помои, – не могу себе представить, чтобы матушка проделывала нечто подобное или рассказывала мне об этом. А может, ты просто смотришь вдаль? Находишь в небе звезду и следишь за ее движением или напеваешь про себя нежную песнь трубадура?

Мой сон, видимо, был прекрасен, но невозможность ответить на все порожденные им вопросы вызвала бездну тревог в моей душе. Я назвала бы его мирным лишь однажды, а именно, когда мне снились две спаривающиеся лягушки с такими сосредоточенными мордочками, как будто сам Господь призвал их к молитве. Самец взобрался к самке на спину и, устремляя взгляд вдаль, медленно раздувал свой пузырь, та же наотрез отказалась отвлечься на него или на Господа, всецело поглощенная пережевыванием пойманного ею кузнечика. Это воистину священное видение было вполне достойно канавы, в которой я спала.

И тут мой сон внезапно прервался.

Немой, освещенный светом звезд, низко склонился надо мной. Указательными пальцами он слегка сжал мою шею под мочками ушей. На какую-то долю секунды мне показалось, что он собирается придушить меня, но потом я сообразила, что это всего лишь попытка разбудить, не поднимая шума.

Двое других моих спутников уже проснулись и выглядывали через край канавы. Я подползла к ним поближе и увидела множество голых и полуголых мужчин (некоторые из них – в шлемах), вскарабкавшихся, как черепахи, друг другу на спины. Обнаженные мужчины не удивляли меня более, но, увидев, что они взгромоздились друг на друга в таком количестве, стремясь к земле в судорогах и конвульсиях стадной похоти, я не сразу сообразила, что это значит. Осмелюсь заявить, что, будучи деревенской девчонкой, я намного опередила своих спутников в осмыслении происходящего.

Насколько же пророческим оказался мой сон о лягушках! В самом начале весны, пока природа еще толком не пробудилась ото сна, можно нередко встретить подобную этой живую гору из лягушек и даже жаб. Самцы ищут самок, семя их впустую стекает на лапки, а вожделенные партнерши то ли еще не проснулись, то ли заняты своим туалетом, то ли удалились в монастырь под ближайший плоский камень.

И вдруг самцы обнаруживают, что один из них успешно взгромоздился: видят они это, слышат, осязают или просто наталкиваются на парочку в темноте, – я понятия не имею. Каждый из них соображает, что лучше стать папашей наполовину, чем совсем им не стать, и тут же прыгает, пытаясь занять свое место на башне, рост которой стремительно уменьшает шансы каждого. Порой за подобным занятием я заставала не меньше шести десятков лягушек, а служанки наши утверждали, что видели пирамиды и из нескольких сотен особей, что гораздо выше, чем они могли бы сосчитать.

Позвольте мне не заходить с аллегориями слишком далеко, тем более в присутствии стольких смердящих задниц. Истина же состоит в том, что когда пирамида распадается, а мы, женщины, то по злорадству характера, то в попытке не опоздать на завтрак, иногда ведем себя так же, часто выясняется, что внутри нее самки то и в помине нет. Все же это геометрическое построение начиналось с огромного недоразумения, когда, например, подслеповатый самец вспрыгивал на спину своего соседа или несдержанный ревнивец спешил оседлать своего дружка, мирно дремлющего на камушке. А может – и с тех пор я часто думала об этом, – самочку просто-напросто устрашает безвкусная архитектура всей конструкции, она приходит к выводу, что ей там нечего делать, выбирается из-под этих дураков и дает деру.

Так вышло и здесь.

Кто-то с блестящей кожей, поменьше ростом и еще более раздетый, чем остальные, выбрался из-под кучи лоснящихся тел и помчался прятаться в нашей канаве. Еще мгновение – и молодая женщина Колючкиных лет (то есть на год-два старше меня), задыхаясь, плюхнулась рядом с нами. Ее тело прикрывал лишь пот десятка-другого из тех ее обожателей, которым посчастливилось оказаться поближе. Она шумно отхлебывала из бутылки, что сжимала в руке.

– Ты отдаешь себя задешево, – обратилась она к бутылке, – ведь по словам моей матушки: «Проституция – работа надежная, лишь бы правильно определить себе цену».

Она сделала вид, что только сейчас заметила нас, пожала плечами и пустила бутылку по кругу.

– Без труда взяла – не жалея отдала, – заметила она. – Это еще одна присказка старушки.

Бутылка содержала довольно посредственный арманьяк, который, без сомнения, и являлся той самой пресловутой ценой. Нам удалось приложиться к нему по разику, после чего Железноликий захватил бутылку и понудил нас отползти по канаве подальше. Мы едва успели сделать это, как крестоносцы слезли друг с друга и начали перебранку.

Наш путь преграждала монпелье. Она оцепенела от холода и не могла двигаться, но это вряд ли помешало бы ей расправиться с нами, пусть даже яд ее и находился в задних зубах.

– Дайте-ка я, – прошептала девушка.

Она обогнала Железноликого, который определенно испытывал трудности в передвижении ползком, так как, не имея коленей, не мог ни опираться, ни отталкиваться, и ухватила змею длиной с нее саму чуть ниже головы твердой, но нежной рукой. С тех самых пор, как первый из змеев прокрался в Эдем, обнаженным женщинам нередко удается провести его потомков. Вот и эта доверчиво прижалась к обманщице.

– Мне приходилось держать в руках мужские игрушки – и поникшие, и шаловливые, – прошептала она змее, – многие из них даже потолще тебя, но таких красивеньких я сроду не видела!

Не успела та устроиться поуютнее, как девушка швырнула ее в ночь, к своим бывшим клиентам, где жертва обмана кого-то искусала, кого-то перепугала и, безусловно, растерялась сама. Бедняги не осмелились размозжить ей голову каблуком, ибо в подавляющем большинстве были раздеты.