Век прожить — не поле перейти
— Быстро ты всё засеял…
— Что мне не посеять? Я не сею на чужой земле, я сею только на своей, — ответил Степан и, открыв ворота, направил коня на улицу.
Эти слова обожгли Михху, разожгли в нём кипучий гнев. Он остался у ворот, прошипев сквозь зубы:
— Ты будешь в ногах моих валяться, нищий!
Степан не услышал угроз. Спокойно шагая рядом с Машуком, он приближался к дому.
Двор его мало отличался от других крестьянских: чёрный дом под соломенной крышей, старый сенник из досок, небольшой амбар с одной дверью, низкий сарай через весь двор, конюшня из мелких брёвен в углу, загончик для овец рядом.
Брёвна давно потеряли цвет, кое-где покрылись грибком; крыша приобрела соломенно-пепельный оттенок. Обветшалое жилище пряталось в ветвях старой ветлы, росшей перед домом.
У дерева Степан остановился, отвязал борону и повесил её на сухую ветку — здесь она пробудет до следующей страды.
Из окна Татьяна заметила возвращение мужа и поспешила навстречу. Она всегда ждала его с беспокойным нетерпением.
— Засеял? — спросила она кротко, и, сняв засов, начала толкать створку ворот в сторону.
— Засеял! — весело откликнулся Степан. — Посмеялся сегодня!
— Над чем? — в недоумении спросила Татьяна.
— Встретил Михху…
Татьяна встрепенулась, в глазах её вспыхнул нескрываемый испуг. Она всмотрелась в лицо мужа, словно пытаясь прочесть в нём грядущие беды.
— Ну, я думал, он начнёт ругаться, — спокойно произнёс Степан. — А вместо этого тепло поздоровался. Как будто между нами ничего и не было. Видно, наша встреча в Симек не прошла даром. Должно быть, понял: нельзя вечно издеваться над людьми.
Но слова мужа не принесли Татьяне облегчения. Хоть она и убедилась, что между Степаном и Миххой не случилось новой стычки, тревога не отпускала её сердце.
— Ах, господи, Степан, не верь ему, пожалуйста! Постарайся держаться от него подальше. Время покажет, что у него на уме, — взмолилась она.
— Ничего, Татьяна… Волков бояться — в лес не ходить. Не позволю себя оскорблять! — твёрдо ответил Степан.
Когда Татьяна распахнула ворота, Степан завёл коня во двор.
— Скоро овса дам, много, — пообещал он коню. — Хоть ешь, хоть катайся.
Машук тут же улёгся на траву и начал перекатываться с боку на бок, будто в точности понял приказ хозяина.
— Молодец, молодец! Сила у тебя есть, — с тёплой улыбкой произнёс Степан, наблюдая за конём.
Машук вскочил, повернул шею к хозяину и громко заржал.
— Овёс дать? — добродушно усмехнулся Степан. — Машук овса просит!
— Сейчас! — Татьяна поспешила к амбару.
— Машук! Иди сюда! — позвала она, высыпая овёс прямо на пол.
Степан присел на лестницу перед сенями, развязал лапти и принялся выстукивать ими о столб, выбивая налипшую землю.
— Налей кваса, — попросил он.
— Пиво есть, — напомнила Татьяна. В их доме издавна соблюдалась традиция: по случаю окончания сева или молотьбы жена готовила пиво — в память о предках.
— Позже, за ужином. Давай пока квас, — ответил Степан.
— Сейчас зачерпну, — согласилась Татьяна и торопливо направилась в сени.
Ожидая квас, Степан взял кусок палки и принялся сбивать землю, налипшую на пахотное железо.
Вскоре Татьяна вернулась с кружкой кваса и войлочными чунями.
— Степан, — ласково позвала она, — иди квас пить! Сначала надень эти шерстяные калоши. Что толку, если пожилой человек ходит босиком? Земля холодная.
Она поставила чуни перед мужем.
— Эх ты, старуха, смотришь на меня чаще, чем в молодости, — шутливо отозвался Степан.
— В молодости тебе присмотр и не нужен был. Ты был силён. А сейчас, в старости, хочу, чтобы не замёрз, не заболел, — с нежной заботой произнесла Татьяна.
— Я ещё в силе, — с гордостью ответил Степан, принимая чашу с квасом.
— В доме и пиво есть… — вновь напомнила жена.
— Пиво потом выпьем. Чего торопиться?
— Пора бы… Баня готова.
— Баня? Очень хорошо — кости попарить. Ты у меня молодец. Без слов понимаешь, что мне нужно, — похвалил он.
Глаза Татьяны засияли от радости.
— Иди, пока не стемнело.
— Успею.
Степан поднёс чашу к губам, прошептал: «Господи, не оставь», — слегка подул на квас и выпил до дна. Протёр ладонью усы и бороду, вернул жене пустую чашу.
— Ещё будешь?
— Пока хватит. Когда выйду из бани, выпью. Сама топила?
— Максим с кумой.
В этот момент с улицы донёсся звонкий крик:
— Крестный! Пойдём в баню!
— Вон, кажется, Оська пошёл в баню. Дай-ка чистое бельё, и я пойду, — обратился к жене Степан.
— Сейчас принесу! — поспешила в сени Татьяна.
— Крестный, пойдём в баню! — снова позвал Оська.
— Иду, иду! — откликнулся Степан. — Ты один?
— Один.
— А отец где?
— Отец ещё не вернулся с пашни. Спешу зайти в баню, пока его нет.
Татьяна вынесла бельё.
— Веник положила в воду в корыто, — предупредила она.
— Ладно, — кивнул Степан, сунул бельё под мышку и вышел со двора.
По дороге он окинул парня пристальным взглядом.
— Говорят, в ночном ты лошадей загоняешь, — заметил он.
Оська удивлённо вскинул глаза:
— Кто это сказал?
— Слышал, — уклончиво ответил Степан.
— Враньё это, крестный! Я вашего коня не то что гонять — заставить быстро шагать не могу!
— Поэтому толстый он, — рассмеялся Степан.
— Толстый? — с обидой переспросил парень.
— Ладно, не обижайся, я пошутил, — смягчился Степан. Они спустились к роднику. — Ты иди в баню, раздевайся, я веники принесу.
Два веника лежали в корыте, прижатые камнем. Степан поднял их и направился к бане. Оська уже разделся и сидел на большом камне перед входом.
Степан снял рубашку и штаны.
— Айда, зайдём, веники опробуем!
Они вошли в баню. Оська от жары присел на корточки.
— Ай, ай, уши щиплет!
— Что за баня, если не щиплет? — весело усмехнулся Степан. — Сейчас жар поддам, чтобы пот выступил по всей спине.
Он зачерпнул воду ковшом и, приговаривая, плеснул на раскалённые камни. Затем повторил — ещё раз полил водой.
— Ой, жарко… — простонал парень.
— Эх, ты, слабак! Жениться собрался, а жар терпеть не можешь.
— Нет, не хочу я жениться, — воспринял слова крестного всерьёз Оська. Зачерпнув ладонью родниковую воду из ведра, мальчик освежил лицо.
Степан взял веники с камня, слегка прогнул их.
— Как шёлковые. Будешь париться?
— Нет, крестный, сперва сам парься.
— Жары боишься?
Черпая воду из чаши, он поливал пол и протирал веником, наполняя баню душистым паром.
— Чтобы горечь ушла, а сладость осталась… — приговаривал он.
Ударив веником по полке, произнёс:
— Дедушка… Родители… Родственники… Дети… Все… Заходите и вы в нашу баню…
Степан взобрался на полок и с размахом хлестнул себя двумя вениками по животу. Воздух, коснувшись разгорячённой кожи, закружился вокруг тела — то обжигая, то отступая. Степан всё громче вскрикивал:
— Ой! У-ух! Ооой!
Оська рассмеялся.
— А-а? Жарко?
— Я не из-за того, что жарко… Наслаждаюсь вкусной баней, — ответил Степан и поддал ещё жара. Горячий воздух, ударившись о потолок, хлынул вниз.
Парень не выдержал — на четвереньках открыл дверь и выскочил наружу. Степан поддал ещё пару и продолжил париться с новой силой. Руки от жара окунал в холодную воду, затем снова брался за веники. Наконец, соскочив с полка, он выбежал наружу, сел на траву перед баней и, подняв ведро с холодной водой, опрокинул его себе на голову.
— У-у… Вот это баня! — выдохнул он с наслаждением. — Ну, теперь твоя очередь, Оська. Давай, попарю тебя.
— Слишком жарко там сейчас, крестный. Пусть немного остынет.
— Да что ж, что жарко! Самая сладость там сейчас.
— Баня сладкая? Там жарко!
— Ничего страшного. Воды сейчас плеснём и остудим, — хихикнул Степан.
— Ааа, ты опять пару хочешь поддать?!
— Сколько тебя уговаривать? — вздохнул Степан. — Отец скоро вернётся с поля, а тебе пора в ночное. Давай, попарю тебя, и выйдешь из бани.
— Только не парь сильно… — умолял парень.
— Эх ты, тебя же не бить собрались, — усмехнулся крестный.
Оська сдался. Они вернулись в баню. Степан, держа веник над горячим камнем, слегка потряс его и взял чашу для черпания воды.
— Ай, крестный! Не давай пар! — взмолился крестник.
— Не бойся, я же не тёплой плесну, — снова пошутил Степан. Зачерпнул ковш ледяной воды и плеснул на камень.
— Хватит, хватит, крестный! — испугался Оська, что тот добавит ещё жара.
— Слезь на пол.
Оська послушно опустился на пол и лёг лицом вниз. Степан крепко сжал в обеих руках два веника.
— Господи, помилуй… Пусть плохое уйдёт, а хорошее останется!.. — прошептал он, поднял веники и, глубоко вдохнув горячий воздух, легонько хлестнул парнишку по спине.
— Жжёт невыносимо! — вскрикнул Оська.
Степан невольно улыбнулся, вспомнив, как сам в молодости боялся бани, вздрагивал от каждого удара веником.
— Давай, ложись. Я только протру тебя, не бойся, — успокоил он.
Мальчик вытянулся на полу. Степан зачерпнул воды, пролил её сквозь веник — прохладные капли, словно дождь, оросили спину Оськи.
— Хорошо? — спросил Степан.
— Ай, хорошо, крестный! — с облегчением и радостью воскликнул Оська.
Степан сдержал обещание: больше не хлестал, а лишь бережно протирал спину веником, разгоняя жар и даря приятную прохладу.
— Ну, хватит, — наконец произнёс он и вылил на голову мальчика пригоршню свежей воды.
В этот миг за дверью раздался бодрый голос Максима:
— Баня да будет вкусна!
— Пусть будет как ты говоришь! — откликнулся Степан. — Оська, скорее ополоснись и выходи. Вон отец вернулся, коней надо в ночное отогнать, — поторопил он мальчика.
— Я сейчас, крестный! — отозвался Оська.
Он подошёл к каменному котлу, смешал горячую воду с прохладной из ведра, вылил себе на голову и выскочил из бани.
— Вышел? — спросил Максим. — Парился хоть?
— Парился, — с гордостью ответил мальчик.
— Одевайся и беги домой. Младшие уже собираются ложиться спать. Смотри, хорошо смотри за лошадьми, не засни — могут на рассаду выйти. Можешь пораньше вернуться: завтра опять сеять, — напомнил отец.
— Ладно, папа! — весело откликнулся Оська, и, наскоро натянув штаны и набросив на разгоряченную спину чистую рубаху, бросился домой.
Глава 3
После встречи со Степаном Михха вернулся домой, снедаемый яростью. Ворота распахнулись от мощного пинка; ещё один — и они с грохотом захлопнулись. Две крупные собаки выбежали навстречу хозяину, преданно улеглись у его ног, ожидая ласки. Но Михха, не сдерживая кипящего внутри гнева, швырнул багор к амбару, замер посреди двора, а затем — ударил одну из собак ногой.
Пес, жалобно взвизгнув, зазвенел цепями и юркнул под амбар. Михха постоял ещё мгновение, тяжело дыша, словно загнанная лошадь, потом опустился на землю перед амбаром.
«Что предпринять? Как заставить его унижаться передо мной?» — мысли роились в его голове, словно разъярённый рой пчёл.
Наконец в глазах Миххи вспыхнул хищный блеск; он обернулся к сараю и громко выкрикнул:
— Эй!
Спустя некоторое время из тёмной глубины сарая донеслось невнятное:
— Эх-хе!
— Поторопись! — голос Миххи стал жёстче.
Вскоре на двор вышел мужчина среднего роста, но мощного телосложения. Он протер рукой глаза и широко зевнул:
— Уже вечер? А мне казалось, что только рассвело…
Михха резко оборвал его, услышав, как хлопнула дверь. В сенях зазвучали шаги, и во двор вышла молодая женщина лет двадцати четырёх. На ней было белоснежное батистовое платье, а бледно-розовый платок обрамлял свежее, здоровое лицо. Она взглянула на Михху и улыбнулась, перебирая пряди на конце косы:
— Ах, Михха…
— Что-то случилось? — притворно ласково осведомился он.
Лукерья покачалась на каблуках, снова улыбнулась и смущённо уставилась на кончик своей туфельки:
— Тебе не стыдно? Уже трое суток тебя дома не было… А теперь вернулся — и опять в дом не заходишь…
Михха едва сдерживал раздражение, слушая её нежный голос. Он терпеть не мог, когда его отвлекали от дел. Но присутствие чужака сдерживало его от грубого ответа.
— Соскучилась?
— Да, соскучилась, — Лукерья вновь кокетливо покосилась на свой каблук, словно завлекая мужа.
— Терпела три ночи — потерпи ещё немного, — отшутился Михха.
— Смотри, чтоб недолго… — с этими словами Лукерья взмахнула длинными ресницами и скрылась в доме.
Михха раздражённо хлопнул себя по бедру:
— Слышал?
— Что? — не понял Филипп.
— Соскучилась!
— А-а…
— Она соскучилась. Для неё ничего другого и не существует. Ей безразлично, чем занят муж, как он живёт. Нет, Филипп, ты в этом смысле счастливее всех… Ты свободен, как коршун. К тебе никто не липнет. Сегодня ты здесь, завтра — на другом краю света. Сыт, пьян… Женщины есть.
— Я не хочу об этом говорить, Михаил Петрович. Во рту пересохло.
— Перебрал?
— Да… встретил друзей…
— Понимаю, понимаю… Со мной и то бывает.
Михха с силой ударил ногой в дверь сеней. Тут же появилась Лукерья.
— Вынеси! — приказал он.
— Что вынести?
— Не поняла?
Михха пристально следил за реакцией собеседника, опасаясь, что тот начнёт распространять слухи о семейных делах. Но, увидев, как Филипп беззаботно сосёт трубку, успокоился.
— Иди сюда. Сядь рядом! — властно произнёс он.
Филипп не спеша вынул трубку изо рта и сплюнул в сторону.
— Сядь! — повторил Михха.
Филипп присел чуть поодаль.
— Для тебя есть дело.
— Что нужно сделать?
— Дело небольшое. Но выполнить надо сегодня.
— Если смогу — сделаю. Почему бы и нет?
— «Если смогу»? — Михха нахмурился.
Хлопанье дверей прервало их разговор. Они замолчали, дожидаясь, пока Лукерья выйдет из сеней. Увидев, что она несёт вино, оба удовлетворённо крякнули.
— Ах, Михха, — ласково окликнула Лукерья, — почему в избу не заходите? У нас ведь есть стол. И еда готова. Пили бы пиво с мёдом…
— Мы не из тех, кто выбирает, где пить. Мы как бурлаки, да, Филипп? — полушутливо бросил Михха.
— Мне всё равно, — согласился тот.
Михха решил смягчить тон, чтобы не обидеть жену:
— Не сердись, Лукерья, что мы здесь решили выпить. Потом зайдем в избу..
Он взял из её рук рюмку с вином и, заметив, что Лукерья всё ещё смотрит на него, резко выдохнул:
— Иди уже!
Она молча скрылась в сенях.
— Ну, за успех твоего дела!
— Я ещё даже не знаю, что предстоит… Но давай, как ты говоришь.
Филипп наполнил рюмку и выпил одним глотком.
— Теперь можно и о деле поговорить.
Михха снова налил.
— Если дают — надо брать, — хрипло произнёс Филипп. Вторую рюмку он выпил медленно, затем вытер губы рукавом.
— Жить можно.
Михха опустошил свою рюмку, отставил бутылку и повалился на землю.
— Степана знаешь?
Филипп напрягся. В памяти всплыл кулак Степана и конь Миххи, оседающий в дорожную пыль.
— А-а… знаю, — выдохнул он.
— Его надо уничтожить… — прошипел Михха сквозь зубы.
— Убить? — быстро спросил Филипп, почувствовав облегчение: убийство он считал делом простым.
— Убить может и дурак, — отрезал Михха. — Тот, кто умирает мгновенно — мало страдает. Нужно, чтобы он жил, испытывая боль.
Филипп непонимающе уставился на него.
— Может, поджечь? — предположил он. Поджигать солому в тёмную ночь, когда все спят, он считал детской забавой.
Михха покачал головой:
— Поджог причиняет большой вред, но мне это не по душе. Представь, Филипп: огонь горит лишь день, а потом остаётся лишь пепел и уголь. Кому нужны зола и уголь? То же и с сгоревшим человеком. У того, кто остался голым, угасает жизненная сила…
Филипп растерянно посмотрел на Михху мутными глазами:
— Что же ты ещё придумаешь…
Михха наклонился к нему ещё ближе:
— Надо разрезать его жизнь на части. Чтобы он валялся у меня под ногами, как червь. Понял? — Он впился взглядом в глаза Филиппа, ожидая ответа. От его тяжёлого дыхания у того помутилось в голове.
— Хозяин… Я не понял, что надо сделать, — признался Филипп.
— Что делать? Вот что: у него есть конь, толстый, как бочка…
Филипп невольно отпрянул. Он знал: кража лошади — дело серьёзное. Если его поймают, живым он не уйдёт.
— Ты что, испугался? — удивился Михха. — Ну, Филипп, не ожидал от тебя. Ты, который не боится самого дьявола, испугался Степана? Значит, настал конец света. Я тебя, как самого близкого друга, кормлю, прикрываю перед чиновниками. И чем ты мне отплатил?
— Знаешь, Михаил Петрович… — начал Филипп, но махнул рукой, показывая, что разговор окончен.
— Завтра Степан должен остаться без лошади.
— Хорошо, хозяин…
— Сегодня надо сделать. Чтобы всё было готово к моему возвращению с Волги. Понял? Если справишься — жаловаться на меня не придётся. Моё слово крепко.
Михха поднялся:
— Давай зайдем, перекусим и выпьем!
И они скрылись в сенях.
Глава 4
Первым предвестником утра стала ласточка. Едва небо тронули робкие лучи рассвета, она выпорхнула из гнезда, приютившегося в углу сарая. Расправив крылья, птица облетела дом, а затем опустилась на ветку орешника, чьи ветви словно шатром накрывали крышу. И тут же залилась звонкой песней, радостно приветствуя новый день.
Её трели разбудили петуха. Он взмахнул крыльями, вытянул шею и огласил округу громогласным «ку-ка-ре-ку!». Эхо подхватило крик, и вскоре соседние петухи подхватили перекличку — каждый на свой лад, наполняя утро пёстрой мелодией.
— О господи! — вздрогнула Татьяна, пробудившись от сна.
— Что случилось? — приподнялся на локте Степан.
— Сон приснился… — тихо проговорила она. — Будто с луга привезли два воза сена. Один — наш конь привёз, другой — лошадь кума Максима. А трава такая яркая, зелёная… Непонятно, зачем привезли — ведь ещё не высохла…
— Зелёная трава — к горю, — помрачнел Степан.
— Не дай бог зла… — перекрестилась Татьяна. В душе шевельнулась мысль: позвать мужа в церковь прямо сейчас. Но тут же сама себя одернула: «Всё равно не пойдёт».
Между супругами давно тлела тихая размолвка: церковь. Татьяна не пропускала ни одной службы, а Степан появлялся лишь по особым случаям — на венчании, крещении или отпевании. Он не питал симпатии к священству и считал, что молиться можно где угодно. Но, не желая ссориться с женой, старался не обострять тему.
— Не стоит ломать голову над каждым сном, — мягко сказал он, выбираясь из полога. — Вон петухи кричат — пора вставать.
Утро встретило его щедрой благодатью: пение птиц, тёплый воздух, пронизанный солнечным светом. Степан замер посреди двора, вслушиваясь в звуки пробуждающейся природы. Взгляд невольно упал на ласточкино гнездо под крышей сарая. В народе говорили: эта птица селится лишь в домах добрых людей. Степан с гордостью подумал, что никогда не обманывал и не причинял зла, жил в ладу с соседями. Ласточка напомнила ему юность: бывало, возвращался домой уставшим и засыпал на лестнице перед сенями, убаюканный её песней.
— Степан, иди умойся! — ласково позвала Татьяна, выйдя во двор с кувшином и полотенцем.
Он умылся, перекрестился, обратив взор на восток. В этот момент донеслись звон колокольчиков, возгласы детей и стук копыт — возвращался ночной табун. Степан поспешил к воротам, высматривая крестника Оську. Мимо пронеслись мальчишки верхом, но среди них не было Оськи.
«Почему он сегодня опоздал? Раньше всегда возвращался первым…» — тревога сжала сердце.
Вскоре показалась вторая группа всадников — и снова без Оськи. Степан почувствовал, как внутри растёт ледяной ком беспокойства.
— Где Оська?! — не сдержал он волнения, когда ребята приблизились.
— Коня искал! Вашего коня искал! — раздались в ответ голоса. Мальчишки умчались дальше, оставив Степана в тишине, нарушаемой лишь мычанием коровы и блеянием ягнёнка. Две женщины с пустыми вёдрами торопливо направились к колодцу.
Степан всё стоял у ворот, вглядываясь в дорогу. Мысли метались:
«Время пахать… Может, конь вышел на посевы, и его забрала охрана?»
Наконец он решил зайти к Максиму — ближайшему соседу и лучшему другу.
Дом Максима выглядел беднее: вместо амбара — низенькая сторожка, вместо сарая — навес, куда даже корова не могла зайти. Сам хозяин, моложе Степана годами, казался старше из-за худобы и сутулости. Характер у него был вспыльчивый, речь — резкая.
Максим, готовясь к севу, ругал сына:
— Негодяй, проспал, что ли?! Вечером велел вернуться пораньше — сеять пора! Остальные уже дома, а его нет! Хорошо, что ты вчера посеял…
— Своё посеял… Хотел помочь Прохору, — ответил Степан.
Максим вспыхнул ещё сильнее, обвиняя сына в безответственности.
— Мерзавец! Пусть только вернётся — проучу как следует!
— Пустяки, кум, — успокоил его Степан. — Он ещё мал. Вспомни, и мы в его годы засыпали в ночном, а лошади уходили на посевы.
— Верно! — хлопнул себя по лбу Максим. — Подлец уснул, а коня забрал охранник. Сейчас найду и приведу!
Он уже рванулся к выходу, но Степан остановил его:
— Погоди, кум. Ты готовься к севу. За лошадьми сам схожу.
Оставшись один, Максим вдруг вспомнил о штрафе за потоптанные посевы. «Двадцать копеек… Где их взять? Охранник двух лошадей просто так не отдаст…» Гнев вспыхнул вновь — он ворвался в дом, накричал на жену и детей. Выбежал во двор — и заметался из стороны в сторону:
— Где двадцать копеек достать?!
В этот момент к воротам подошёл Оська, ведя коня за поводья. Максим бросился к нему:
— Обоих коней привёл?
Мальчик, не поднимая глаз, тихо ответил:
— Нет…
— Что ты наделал?! Сколько раз говорил вернуться пораньше! Проспал?!
— Я не спал…
— Ха! Не спал! Где тогда конь? Наверное, ушёл на посевы, и сторож забрал! Где мне деньги взять на штраф?! — Максим замахнулся и ударил сына по лицу.
Слезы хлынули из глаз мальчика. Боль от побоев была ничем по сравнению с обидой из-за того, что отец ему не поверил. Он знал: конь не у сторожа. Он действительно не спал всю ночь.
Максим занёс руку для нового удара, но вернувшийся ни с чем Степан вмешался:
— Боже мой, кум! Зачем бьёшь ребёнка?!
— Как не бить?! Врёт, что не спал, врёт, что конь не у сторожа! А где деньги взять — не знает!
— Бесполезно переживать, кум. У сторожа моего коня нет. Оська говорит, всю ночь ходил по полям — ни одной лошади на посевах не встретил.
Слова Степана ошеломили Максима.
— Я же говорил, что конь не у сторожа… — всхлипнул Оська.
— Успокойся, Оська, — мягко сказал Степан. — Кум, где бы конь ни был, найдётся. Ты иди сеять.