Век прожить — не поле перейти
Обратившись к мальчику, он спросил:
— Где вы остановили табун?
— Спутали лошадей на пастбище, костёр зажгли. Ночью несколько раз проверял — обе ходили по дороге. Утром пошёл к ним: наш конь на месте, а вашего нет. Искал — не нашёл…
Максим замолчал, чувствуя вину за напрасные обвинения.
— Ладно, кум. Твой конь потерян моим сыном — надо исправить. Сам пойду искать! — решительно заявил он.
— Не надо, кум. Я сам найду. Мне не к спеху — вспашу и после обеда. Тебе сеять надо.
— Тогда возьми Оську. Вдвоём быстрее найдёте.
— Не мучай ребёнка. Пусть отдыхает. Вспомни, сколько раз мы сами возвращались без лошади? — Степан взял уздечку из рук мальчика и вышел.
Вокруг кипела сельская жизнь: мычали коровы, блеяли овцы, пастухи щёлкали кнутами. Степан встретил тех, кто шёл в поле.
«И стадо гонят, и сеять идут… А у меня нет коня», — с горечью подумал он и повернул домой.
— Где ты был? Где Машук? — спросила Татьяна, едва он вошёл в дом.
— Был у кума. Оська потерял нашего коня. Говорит, искал — не нашёл.
— Своего привёл? — уточнила Татьяна.
— Да.
— Странно… Куда же наш мог уйти?
— Может, в лес. Живот набил и спит под кустом. Ты же знаешь, как Машук любит поспать.
— Ладно. Пойдёшь пахать после полудня. Я в церковь.
— Иди. Найду коня и дождусь твоего возвращения, — сказал Степан, отрезал кусок хлеба и вышел.
Он шёл медленно, пытаясь отогнать тревожные мысли.
«Куда же он делся? Никогда раньше не убегал. Всегда рядом с лошадью Максима ходил. Может, на берег реки ушёл?»
Степан пересек поле и углубился в лес. Солнце, только что поднявшееся над деревьями, разливало тёплый свет. Песни жаворонков, красота природы понемногу рассеивали тревогу.
Остановившись, он прислушался. Тишина, лишь биение сердца в ушах.
— Машук!.. Ма-ашу-ук! — крикнул он. Лес на миг отозвался эхом, затем вновь затих. Лишь вдалеке кукушка прокуковала тринадцать раз — и смолкла. Лес погрузился в безмолвие, словно затаил дыхание.
«Неужели лишь тринадцать лет мне осталось?» — пронеслось в голове Степана, и от этой мысли по спине пробежал холодок.
Он тряхнул головой, отгоняя мрачное предзнаменование, и снова позвал:
— Машук! Ма-ашу-ук!
Спускаясь по пологой лесной опушке в долину, Степан ощущал, как тревога сжимает сердце всё сильнее. Перейдя вброд неширокую речку, он добрался до родника, что пробивался из глубины старого оврага.
Жажда дала о себе знать. Степан опустился на колени, сорвал пучок свежей травы, бросил его в прозрачную воду. Перекрестившись, трижды подул на её поверхность и, припав губами к воде, сделал несколько глотков. Утерев бороду и усы, он поднялся, чувствуя, как прохлада родника на мгновение остужает тревогу.
Дальше путь лежал мимо лесных яблонь, что росли по краям пастбища. Деревья пробудили в нём воспоминания: когда-то они были юными саженцами, а теперь их стволы покрывала сеточка трещин, ветви теряли силу. Среди буйства цветущих трав виднелись сухие, безжизненные прутья. «Так и жизнь… идёт своим чередом», — подумал Степан, и эта мысль принесла странное, почти утешительное спокойствие.
Пройдя половину пути, он обернулся и замер: над местом ночного костра всё ещё вился тонкий дымок, словно призрак минувших событий.
— Машук! Ма-ашу-ук! — голос Степана разнёсся по лесу, но ответом была лишь тишина.
«В какую сторону идти?» — спросил он себя, и тут же вспомнил народную примету: «Да будет мир, счастье на правой стороне». Не раздумывая больше, он свернул в чащу, направившись на восток.
Вскоре перед ним раскинулся сосновый бор — место, окутанное легендами. Когда-то здесь повесилась молодая девушка, и с тех пор люди избегали приходить сюда без нужды. Говорили, что по ночам слышны её плач и стоны, а иные уверяли, что видели, как из чащи на луг выходит призрачная фигура.
Степан невольно перекрестился, переступая границу бора. Он обошёл его вдоль и поперёк, но лошади нигде не было.
Выйдя из леса, он замер: на самой вершине сосны сидел чёрный ворон. Птица уставилась на него немигающим взглядом, а затем трижды зло каркнула, будто предупреждая о чём-то. Степан поспешно отвернулся и зашагал к реке.
Путь пролегал через густой зелёный луг. Степан вглядывался в траву — ещё ночью лошади проходили здесь. Сейчас луг был пуст, лишь ветер колыхал высокие стебли да стрекозы порхали над цветами.
Отчаявшись, он спустился к берегу. Пять вёрст он исходил вдоль реки, всматриваясь в каждый куст, в каждую ложбинку. Ни следа коня, ни малейшего признака его присутствия. Вернувшись к тому месту, где начал поиски, Степан присел на поваленное дерево.
Достав из кармана последний ломоть хлеба, он отломил немного, задумчиво пожевал. Поднял глаза к небу: солнце стояло в зените.
«Машук он не стал бы бродить по лесу до сих пор, — подумал Степан, пытаясь успокоить себя. — Наверняка давно вернулся».
С этой мыслью он направился домой.
Глава 5
Лукерья очнулась от глубокого сна, разбуженная тягучим мычанием голодной коровы. Она ощутила пустоту рядом.
— Муж уже встал с постели, а я и не заметила? — прошептала она, но тут же с горечью добавила: — Нет, он даже не прилёг рядом со мной…
В памяти вспыхнули картины вчерашнего вечера: двое мужчин за столом, приглушённые голоса, шёпот, полный таинственности. А потом — заявление мужа:
— Я на Волгу поеду.
Обида острым клинком пронзила сердце.
— Михха, — голос её звучал глухо, — кто тебя на ночь из дома гонит? Или думаешь, лучше спать на пыльном матрасе, чем на чистом, мягком тюфяке? Не бойся, за одну ночь ничего не случится, и лес твой никуда не денется.
Михха, как всегда, не терпел вмешательства в свои дела.
— Что уж говорить, спать рядом с женой мягко и тепло. Но толку мало. Ни богатства, ни славы этим не наживёшь. Всё моё имущество сейчас на берегу реки. Если не успеть вовремя сплавить лес — можем лишиться прибыли. Вот тогда мы будем локти кусать, вспоминая, как проводили время, лёжа в кровати.
Хлопок двери эхом отозвался в опустевшей комнате.
— Так всегда… — Лукерья закрыла глаза, пытаясь сдержать слёзы. — Зимой он в лесу, летом на Волге. Сколько ночей я провела одна с тех пор, как вышла замуж? Не сосчитаешь… Должна ли я жить, как вдова, или как хромая, слепая женщина, ничего не зная о радостях любви?
Мысли понеслись вихрем, вороша прошлое. Она пыталась вспомнить, было ли когда-нибудь иначе.
— Любил ли он меня когда-нибудь? Нет, никогда не любил. Если бы любил, не стал бы постоянно оставлять одну… Почему он так не ценит меня? Может, у него есть любимая? Может, он уходит к другой женщине?
Лукерья перебрала всех знакомых женщин, но так ни на ком и не остановилась. Что он делает вне дома? С кем общается? Михха никогда не рассказывал о своей жизни до брака. Для неё он оставался загадкой.
— Люблю ли я его? — задала она себе вопрос и тут же ответила: — Нет, и я его не люблю.
Родители устроили этот брак, стремясь породниться с богатыми людьми. Как она была привлекательна! На ярмарке девушка блистала: зелёный суконный полушубок, шаль на голове, валенки с галошами. Парни крутились вокруг, но Лукерья удостаивала разговором лишь богатых, а бедные любовались на неё издали.
— Неужели я никого не любила? — спросила она себя. И тут же вспомнила: — Был парень, который покорил моё сердце…
Воспоминания, словно туман, медленно рассеивались, открывая картину прошлого. Перед глазами возник стройный юноша.
— Где же я его встретила? — затаила дыхание Лукерья. И тут же, вспомнив, вздохнула с облегчением. Сердце вздрогнуло от радости. — Сначала на лугу, потом на сенокосе… Я помню игру…
…Молодёжь из восьми деревень собралась на праздник. Девушки закончили танцевать и скрылись в толпе. Вслед за ними в центр вышел стройный парень. Белая рубаха с вышивкой, суконные брюки, кожаные сапоги — но не одежда пленила Лукерью. Его стройное телосложение, красивые черты лица, тёплые, живые глаза — вот что заставило её сердце биться чаще. Она невольно шагнула вперёд, чтобы разглядеть его получше.
— Ну! — звонко крикнул юноша, тряхнув головой. — Веселее играй! Я буду танцевать! Посмотрим, кто выдержит дольше!
Гармонист заиграл, девушки зааплодировали. Юноша пустился в пляс — легко, стремительно, будто летел над землёй. Когда он начал отбивать чечётку, казалось, сама земля вздрагивала в такт. Он танцевал долго и красиво, пока гармонист не сдался.
— Плохой ты гармонист, Алексей! Я ещё не натанцевался! Если бы знал, что ты устанешь, не стал бы танцевать! — рассмеялся он и скрылся в толпе.
Сердце Лукерьи было растрёпано, как цветок после бури. Нарушая чувашский обычай, она выскочила в центр хоровода и начала танцевать одна, не замечая восхищённых взглядов парней. В мыслях был только юноша с горящими глазами. Лукерья искала его глазами, но среди множества лиц, окружавших её, его не было…
Сенокос закончился, и Лукерья вернулась домой с образом стройного юноши в сердце. В надежде встретить его она отправилась в церковь в следующее воскресенье. Но и там его не было. Не увидела она его и на ярмарке.
Во второй раз она увидела его уже будучи замужем — в просторном доме Миххи. На голову Лукерьи, как и положено, накинули белое покрывало. Она с достоинством исполняла роль хозяйки: с поклоном подавала гостям пиво, следила, чтобы кружки не пустовали.
Возле порога толпились молодые парни, оживлённо переговариваясь. И среди них — тот самый юноша, чьи черты она не могла забыть. Лукерья на мгновение замерла, затем решительно направилась к компании.
— Спасибо! Денег на пиво у меня нет, — с иронией произнёс он.
Парни вокруг засмеялись. Все поняли: он отказался не из-за денег. Сердце кольнуло острой болью.
Позже она узнала — это был Николай, сын Степана.
Время стёрло обиду, оставив лишь светлый образ того юноши, каким она увидела его впервые — на лугу.
— Я хотела бы встретиться с ним только один раз… Всего один раз… Что бы потом ни было… — прошептала Лукерья в отчаянии.
И тут же её пронзила тревожная мысль:
— Почему Николай не обратил на меня внимания? Почему муж каждую ночь оставляет меня одну?.. Неужели я такая плохая, негодная?..
Ей вдруг захотелось увидеть себя. Она сбросила одеяло, быстро встала и подошла к зеркалу. Отражение показало ей красивую, стройную женщину.
— Катерина! — окликнула она служанку.
Перед ней появилась молодая девушка.
— Что угодно, Лукерья Семёновна?
— Скажи Егору, пусть придёт скорей!
— Сейчас, Лукерья Семёновна!
Лукерья вернулась в постель, укрылась одеялом и замерла в ожидании. Вскоре скрипнула дверь — вошёл молодой человек лет двадцати семи. Он явно нервничал. За всё время службы его ни разу не звали в избу.
«Зачем я ей понадобился? — крутилось у него в голове. — Не натворил ли я чего случайно? Иногда сам не замечаешь, что делаешь, а хозяева всё видят…»
Он замер у порога, ожидая указаний.
Дом Миххи был просторным: двенадцать аршин в длину. Справа, под иконами, стоял дубовый стол, на нём — медный самовар, который доставали лишь для дорогих гостей. На стене висели часы и большое зеркало, повсюду — вышитые полотенца, подаренные на свадьбу. У стены чулана красовались портреты царя Николая и его супруги.
Лукерья заметила смущение Егора и, выдержав паузу, окликнула:
— Кто там? Егор, что ты там делаешь? Иди сюда!
Егор, удивлённый и испуганный, не решался шагнуть вперёд.
— Что там делаешь, что сюда не идёшь? — повторила она.
Наконец он переступил порог и застыл, словно вкопанный. Его смутило, что хозяйка лежала на спине, приоткрыв грудь.
Лукерье это понравилось: «Значит, я его задела…»
— Ах, Егор… Я очень тяжело больна… У меня всё болит… — произнесла она стонущим голосом.
— Позвать старуху-гадалку? — испугался Егор.
— Нет, не надо мне гадать…
— Значит, схожу к лекарю!
— Не уходи, лекарь мне не нужен!
Егора терзала тревога — казалось, он никак не может угодить хозяйке. Он замолчал, растерянно застыв на месте, не в силах придумать, что сказать дальше.
— Ах, Егор… — вновь простонала Лукерья, её голос дрожал, словно натянутая струна. — Говорили, что ты умеешь лечить живот. Посмотри, какая там у меня болезнь… Как её лечить? Иди же, тебе говорят…
«Кто это про меня солгал?» — мелькнуло в голове у Егора. Он поспешил оправдаться:
— Нет, Лукерья Семёновна, такими делами я никогда не занимался.
Но хозяйка, будто забыв о мучившей её боли, вдруг хитро улыбнулась, пристально глядя на него:
— Не говори этого, Егор… Никто не поверит, что ты не умеешь массировать живот. Ты мужчина? Если сможешь вылечить, то получишь золото…
Егор вгляделся в её лицо — и всё мгновенно стало ясно. В душе всколыхнулась бурная волна мыслей:
«Как же я не догадался? Слышал же, что барыни соблазняют слуг… Оказывается, эти байки — не ложь…»
Его охватило возбуждение. Перед глазами замаячили радужные перспективы:
«Мне не нужно ничего особенного, чтобы разбогатеть и прославиться. Я больше никогда не буду слугой. И Миххе несдобровать. Пусть он будет жестоко наказан за издевательства над бедняками…»
Но в этот миг тишину разорвал звон церковного колокола. Лукерья резко вскочила с постели, словно её ударило током.
— Иди, запрягай коня! Сейчас поедем в церковь!
Егор оцепенел. Его поразило, как мгновенно переменилась хозяйка — страх словно смыл с её лица всё прежнее выражение. Он замер, охваченный отчаянием. Мечты, только что кружившие голову, рассыпались, как дым на ветру.
— Я тебе сказала, иди, запрягай коня! Сейчас поедем в церковь!.. Катерину зови, пусть сюда бежит! — повторила Лукерья с настойчивостью, от которой невозможно было отмахнуться.
Наконец Егор очнулся. Молча, не проронив ни слова, он поспешно вышел из комнаты.
Лукерья тоже постепенно приходила в себя. Услышав звон колокола, она испугалась того, что могла сотворить. А теперь, кажется, сделала ещё одну глупость. До сих пор она никогда не выезжала из дома без мужа — и сегодня вовсе не собиралась никуда отправляться. Но кучер, видимо, уже взялся за дело…
В переднюю хату вошла Катерина, опустив глаза. Тихо, почти шёпотом, она спросила:
— Что делать, Лукерья Семёновна?
— Поди-ка, скорее выжми прыщи! — приказала Лукерья.
Для Катерины это было почти ежедневным испытанием. Она терпеть не могла эту работу, но отказаться не смела. С трудом переборов отвращение, она двумя большими пальцами выдавила прыщи и поспешно отошла в сторону.
Лукерья поднялась с постели и подошла к зеркалу. Потирая щёки, внимательно всмотрелась в своё отражение. Увидев, что кожа стала чистой, она удовлетворенно кивнула:
— Хорошо… Ну, иди-ка, узнай, Егор скакуна запряг? Если запряг — придёшь, скажешь.
Катерина молча вышла.
Лукерья умылась, начала одеваться. Надела шёлковое платье, туфли, снова приблизилась к зеркалу.
Вскоре вернулась Катерина:
— Конь запряжён.
— Ладно… — кивнула Лукерья. — Заплети…
Ловкими, привычными движениями пальцев юная Катерина искусно заплела волосы хозяйки в две ровные косы.
— Всё, взгляните в зеркало! — с радостной улыбкой произнесла она, не скрывая гордости за свою работу.
Лукерья торопливо прикоснулась к косам, внимательно оглядела себя и одобрительно кивнула:
— Молодец.
Затем она повязала на талию передник, искусно сотканный из монет, и надела хушпу.
— Кушать будете? — поинтересовалась Катерина.
— Ты что, забыла о Боге? Кто ест перед тем, как идти в церковь? — строго отозвалась Лукерья.
Она сняла с вешалки одежду, стремительно облачилась, на ходу застёгивая пуговицы.
— Если Михха вернётся раньше, передай: я отправилась на утреннюю службу.
У крыльца ожидал чёрный скакун, запряжённый в тарантас. Егор, крепко вцепившись в вожжи, сидел на своём месте.
Лукерья, сопровождаемая мелодичным звоном серебра, вышла из сеней и с лёгкостью вскочила в тарантас.
— Поехали!
— Открой ворота! — скомандовал Егор слуге, который держал коня под уздцы.
Как только ворота распахнулись, Егор слегка ослабил вожжи — и скакун рванулся вперёд. Проехав по главной улице и миновав ворота, он снова опустил вожжи. Мысли Егора невольно вернулись к утренним событиям.
«Вот и слушай её… Только что стонала, уверяла, что больна, а теперь вскочила в тарантас легче кошки. Нет, не похожа она на добропорядочную женщину», — размышлял он.
Сжав вожжи крепче, Егор хлестнул коня.
Лукерья старалась отвлечься от суетных, блудных мыслей, переключиться на заботы о семье. Но тщетно — утренние события не отпускали её.
«Уже поздно сетовать на происходящее. Сегодня я совершила два неправедных поступка. Не знаю, как отреагирует муж на то, что я отправилась в церковь одна. И снова я испугалась колокольного звона… Погоди, почему снова?»
Мысли перенесли её в прошлую весну, когда они гостили у священника. В саду, в беседке, увитой вишнёвыми ветвями, они пили вино. Михха, захмелев, не обращал внимания на молодую супругу. Не в силах слушать его бессвязную болтовню и пьяное ворчание, Лукерья покинула беседку и направилась в яблоневый сад.
— Так нельзя, Лукерья Семёновна, — внезапно раздался мужской голос.
Священник, пошатываясь, пробирался между деревьями вслед за ней.
— Так нельзя, Лукерья Семёновна, — повторил он.
— Что именно нельзя? — недоумённо спросила она.
— Как вы могли нас оставить? Там пир, там веселье! Смотрю — вас нет…
— На пиру стало душно, я вышла прогуляться.
— Лукерья Семёновна, вы украшаете мой мир. Вы ушли — и красота исчезла.
Священник вздохнул и перешёл на шёпот:
— Чувствую, Лукерья Семёновна, Бог знает, чувствую… Вы несчастливы… Солнце вырастило вас, как цветок мака. Страшно, что вы засохнете, словно в дремучем лесу…
Почувствовав на щеке его горячее дыхание, Лукерья воскликнула:
— Батюшка, побойтесь Бога!
«И тогда я испугалась. Что было бы, если бы не испугалась?» — пронеслось в её мыслях.
Ей не хотелось развивать эту мысль, но воспоминания согревали сердце.
«Наверное, я не такая уж плохая женщина, если столько людей пытались ухаживать за мной…» — подумала она, и настроение её вновь улучшилось.
В это время дорога стала ухабистой, тарантас затрясло на кочках. Лукерья не сдержалась:
— Не гони!
Егор обернулся:
— Не сердитесь, Лукерья Семёновна, я тороплюсь доставить вас в церковь… Забыл, что у вас болит живот.
Лукерья побледнела.
— Мой живот Бог исцелит. Смотри, чтобы твой болтливый язык не отрезал!
— Эх, хозяйка, кому нужен мой язык? — отозвался Егор.
Лукерья уловила в его словах иронию, но вместо гнева ответила шуткой:
— Да ладно… не смейся… кто смеётся над больными?
— Лукерья Семёновна, я и не думал смеяться. Как я могу над вами смеяться? — Егор тихо улыбнулся.
— Лучше держи язык за зубами!
Так, перебрасываясь словами, они незаметно добрались до места.
Егор прогнал коня рысью через село и остановил скакуна у главных ворот церкви.
— Поставь лошадь во двор батюшки, — распорядилась Лукерья.
Она с прежней лёгкостью спустилась с тарантаса, взглянула на церковь, перекрестилась и через калитку вошла во двор. Двор был пуст.
«Я опоздала сегодня», — подумала она.
Остановившись перед церковными сенями, она снова перекрестилась. Ступив на главную лестницу, поднялась на крыльцо.
Лукерья медленно закрыла за собой дверь, прижалась к левой стене и вместе с остальными благоговейно перекрестилась.
Когда в алтаре зазвучала молитва, сердце Лукерьи дрогнуло. Ей показалось, что сегодня голос звучит ещё ближе, хотя она слышала его на каждом празднике. Лукерья опустилась на колени, кланялась, непрестанно крестясь. Встав, она, не глядя на прихожан, бочком пробралась к церковной лавке.
— Дядя Пётр, дайте мне три свечки.
— По рублю?
— Да, — ответила она, доставая из кармана три серебряные монеты.
Он извлёк из отдельного ящика три свечи.
— Ты одна приехала? Михаил Петрович не с тобой? — поинтересовался церковный староста.
— Времени у него нет, — коротко ответила Лукерья, отходя от него.
— Дай бог… Дай бог исцеления… — пробормотал староста, не отрывая сожалеющего взгляда от трёх свечей, оставшихся в ящике.
Лукерья пробиралась вперёд сквозь толпу, и с каждым шагом звон монет на её головном уборе становился всё отчётливее.
— Не жена ли Миххи? — шепнула одна женщина, слегка толкнув соседку.
— Она. Кто ещё… — последовал негромкий ответ.
По мере того как Лукерья продвигалась вглубь храма, голоса вокруг нарастали.
— Жена Миххи приехала.
— И из людских слёз деньги делают!
Лукерья не улавливала этих слов. Она вышла вперёд и зажгла свечу перед величественной иконой справа. Опустившись на колени, поклонилась, а затем, поднявшись, поднесла огонь к ещё одной свече — перед образом на алтарной стене.
Когда она направилась к другой стороне алтаря, чтобы зажечь третью свечу, священник взмахнул кадилом. Их взгляды пересеклись. Толстые губы попа тронула быстрая улыбка. Лукерья ответила взглядом, но, не желая раскрывать своих намерений до конца, тотчас опустила глаза. Священник, вновь обратившись к алтарю, взмахнул кадилом и вознёс голос:
— Господи Боже! — запел он звонко и ясно.
Лукерья, не чувствуя земли под ногами, поставила последнюю свечу перед очередной иконой и опустилась на колени. Перекрестившись, припала лбом к полу. В молитве она пыталась привести мысли в порядок, но звучание голоса священника в ушах сбивало её с толку. Она вновь подняла голову.
Священник не прятал взгляда — смотрел на Лукерью открыто, будто и не опасался, что прихожане заметят эту молчаливую перекличку глаз. А она, словно хитрая лисица, выслеживающая добычу, чуть склонила голову, всматриваясь в его лицо. Ей так нужно было увидеть снова эти глаза — тёплые, участливые, будто обещающие молчаливое понимание.
Глубокий вдох — и она поднялась с колен. Взгляд невольно метнулся к иконе, но это было лишь уловкой: Лукерья изо всех сил старалась избежать новой встречи с глазами священника.
Тем временем священнослужитель, размеренно размахивая кадилом, скользил взглядом по мужским рядам. В мыслях его зрела тревожная догадка: «До сих пор они являлись вместе… Если нынче она одна — значит, между ними пробежала тень. Что же случилось?»
Но раздумывать было некогда — служба шла своим чередом, и ему надлежало следовать её неумолимому ритму.
— Миром господу помолимся! — возвестил он с прежней ясностью.
Хор на клиросе подхватил:
— Господи помилуй!
Прихожане крестились, кланялись, погружаясь в собственные думы.
Татьяна, жена Степана, молилась, не замечая ни Лукерьи, ни стоящих рядом женщин. Сначала она испросила у Бога прощения за то, что муж не посещает церковь. Затем взмолилась о здоровье и счастье для сына, просила оберегать скот и дом. В сосредоточенной молитве она пропустила окончание утренней службы.
Лукерья попыталась выйти из церкви вместе с остальными, но у выхода столкнулась со старостой.
— Лукерья Семёновна, как же Михаил Петрович сегодня не пришёл? — спросил он, склонившись в пояс.
— Михха занят, — ответила Лукерья, гордо вскинув голову.