Дорогой дневник! Сегодня я опять бессмысленно жив…
Странное дело: дневник – это тетрадь, а ночник – лампа. Утренник – это детский праздник, ну или, на крайний случай, мороз, а вечерник – человек…
Злобный: Вечерник, конечно, человек. А ты – осел!
Дружище: А кто так обзывается, тот сам так называется!
Лев: Так-то! Хотя, подождите-ка…
***
И с того самого разговора на чужой кухне до пяти утра, с тех самых полутрезвых откровений и открытий все началось – и, казалось, не имело шанса закончиться, будто эти двое должны проговорить вот так, как минимум, всю жизнь.
И они говорили. Семь лет.
Говорили на всех возможных языках, понимая друг друга бесконечно, строили свою Вавилонскую башню – или башню из слоновой кости. Снаружи ничего не было, потому что настоящий мир существовал между ними и внутри них.
Лева закрывал глаза и на черном экране век смотрел этот прекрасный диафильм: вот они с Насинькой гуляют по парку. Вот танцуют вечером на площадке уличного кафе, он смущается – я же совсем не умею танцевать!, она смеётся – я тоже!, и – танцуют потрясающе. Вот они лежат на узкой неудобной кровати в его съемной квартире, она прижимается к нему и что-то рассказывает…что? Ах, да, опять, наверное, этих их шуточки глупые про Моне и Мане. И пальцы ее гладят его щеку, и они такие прекрасные, что их все время хочется целовать. А вот он уже делает ей предложение, и дальше – свадьба, только самые близкие, чудесный день, потом чудесная ночь… И дальше – море.
Какое волшебное – и оттого ужасное – время. Ну, вот как так вышло: Басин верил, что это самое начало невероятного пути, а оказалось, что это и было самое невероятное на этом пути, а все, что дальше – разочарование и отчаяние.
Впрочем, нет, нет, не об этом – хотя бы сейчас. Лучше о море.
Сколько разных вещей они с Насей делали тогда, и как были хороши и счастливы во всем. Они гуляли по улочкам, взбирались в горы, купались, дурачились, бродили по рынкам, ездили, куда захочется, катались на яхте, вкусно ели, пили вино, занимались любовью, разговаривали, удивлённо созерцали водопады… И это только то, что делали они вдвоем. А было ещё и то, что делал Лева. Он ходил и смотрел на рассвет, слушал музыку, глядя на воду, нырял с причала, читал книги, а главное – он писал. Писал много, слегка истерично, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотался вслух от переполнявших его удовольствия и возбуждения. Именно тогда он, пожалуй, в первый и в последний раз чувствовал себя настоящим писателем.
Да, потом будет несколько электронных и бумажных публикаций, сомнительные и не очень сценарные опыты, некоторая даже известность. Но настоящим писателем, о котором не стыдно было бы сказать что-то приятное в приличной компании и напечатать пару строк в учебнике по литературе Лев Басин был именно тогда, когда у него не было ничего, кроме светлого будущего.
На светлое будущее, в общем-то, всегда смотришь через ненастроенную оптику: все размытое, но очень красивое. Как фотографии, которые пытаешься сделать через окно движущегося вагона. Что это за изумрудные и аквамариновые полосы? Лес, море? Непонятно, но цвета – просто шик, супрематисты кусают локти от зависти.
В светлом будущем нет финансовых вопросов и трудностей быта, там никого не обливают водой из лужи в дождливый день, и замок на куртке не может сломаться перед выходом.
Оттого и приятно любоваться его гипотезой, как видом из окна гостиничного номера в отпуске, когда проснулся в полдень и наслаждаешься мягким солнцем, чашкой кофе и отсутствием дел.
И тогда, стоя перед таким окном в чудесную жизнь, Лева писал без напряжения, вычеркивал без сожаления, а перечитывая, счастливо восклицал:
– Бог ты мой, как я хорош!
И – он, правда, был хорош во всем, что он придумал, и в том, что придумал не он, но мастерски вплел в макраме своих изобретений.
Басин бывал так эйфорически переполнен, что признавался Насе:
– Как же я себя люблю! И тебя – очень-очень люблю!
– Я тоже тебя люблю, – улыбалась она.
– А себя? – беспокоился он.
– Я…работаю над этим.
– Это правильно. Ты старайся, пожалуйста. Как можно тебя не любить? Ты же потрясающая!
Да. Было время.
Лева вспомнил поездку на водопады.
Просто встали утром, сели на автобус и через полчаса оказались в каком-то волшебном месте.
Они шли по заботливо помеченной красными стрелками тропе. Перепрыгивали через ручейки, пригибались под низкими ветвями, разглядывали деревья, мхи, цветы. Все было красиво и удивительно, даже они сами – мокрые, растрепанные.
В самом конце пути их встретила надпись «осторожно! Опасный участок тропы!»
« Да уж, – грустно усмехнулся Басин, – отчего такие надписи не ставят на жизненных дорогах…»
И тут же расстроился – фу, что за пошлость.
Когда Лева с Насей вылезли из каменного коридора, их встретила другая – совсем уж неожиданная – надпись.
«Все!» – гласила она.
Как финальные титры «Ералаша».
Басины огляделись.
Вокруг – невероятно красивый зеленый мир. Вдали – нежная синева моря. Сделаешь шаг – окажешься на самом краю обрыва, пропасть глубока.
Лева подошел к краю, пнул камешек.
– Отойди, дурак, – испугалась Нася.
– Да ладно тебе, – засмеялся он. – Найдешь себе мужа получше.
– Мне для этого не обязательно становиться вдовой, – заметила она.
– И то верно, – кивнул Лева. – Вообще-то, ты должна была сказать, что лучше не бывает.
– И скажу, – улыбнулась Нася.
Случился романтический момент, ну и как тут устоять, когда можно целоваться на вершине мира?
Басин вздохнул. Быстро же они со своей вершины спустились. Может, нужно было просто поговорить. Только вот они перестали со временем.
А когда? Как? Почему?
Лева не мог ответить.
Забыл.
Точно, забыл…