Лева мрачно усмехнулся и уткнулся в окно. Горы.
Какие горы. Какие деревья.
Как тогда, когда он еще все помнил и все знал.
Он точно мог сказать: любимый цвет у Насиньки фиолетовый. Она часто пьет кофе; когда читает книгу, иногда задумывается, поднимая глаза к потолку; с удовольствием рисует – даже пасхальные яйца вручную расписывает; любит учиться – и проч., и проч., не считая того, что она замечательная, чудесная, волшебная…
И все же, еще одна попытка: когда? как? почему?
Когда все поменялось? Как слова, которые все не хотели складываться в шедевр, стали важнее живого человека? Почему Левин богатый – но несчастный – внутренний мир закрыл вдруг свои границы?
Наверное, это происходило постепенно.
Сначала Насинька говорила целыми философскими трактатами. Поэмами. Диссертациями. Потом из ее рта стали выходить новеллы. Статьи. Стихотворения. Потом – отдельные предложения. Вначале распространенные, после – лаконичные. Вынеси мусор. Купи хлеба. Поехали домой. Дальше остались только отдельные слова.
Лева иногда улавливал что-то такое: устала, выгорание, домой, призвание, плохо, искать, деньги, отпуск…
В последнее время огромная вселенная Насиной речи, кажется, сжалась до вздохов и междометий.
В какой же момент Нася перестала с ним говорить по-настоящему?
А может, все дело в том, что он перестал слушать по-настоящему?
Да и что можно было расслышать в том хаосе, который творился в его голове.
И вот как забавно получалось: пока писать было для Льва чем-то естественным, шум мысленного потока не мешал общаться с другими людьми, даже наоборот, Басин был весьма чутким. А когда он потерял вдохновение и решил спустя время взяться за этот чертов сценарий, чтобы начать новую главу своей профессиональной истории, механизмы в его мозгу невыносимо скрежетали, сопротивляясь этому. И все остальное не могло перекричать жуткие звуки. Люди немо открывали рты, а Лева очень смутно догадывался о том, что же они хотят до него донести.
Строил вавилонскую башню или башню из слоновой кости – и вдруг оказался заперт в башне из черного дерева.
Так или иначе, время шло, Басин верил в успех предприятия, сидел часами перед ноубтуком, иногда за день сочиняя не больше строчки, которая потом оказывалась отвратительной и удалялась с позором.
Еще и Паша все время напоминал о том, что нужно закончить в срок. Хотя – какой тут срок? У них не было команды, вот что.
Странная, конечно, выходила ситуация: деньги есть, сценарист есть, только вот сценария нет, да и режиссера тоже. Отличное кино, блестящее.
И Паша, и Лева знали, кого они могут попросить сесть в кресло с гордой надписью "director".
– Ну, мы можем, конечно… – неуверенно начал Рогожкин.
– Конечно, можем позвать… – так же неуверенно подхватил Басин.
И оба замолчали, не решаясь произнести имя.
Было, было одно имя, священное заклинание, пароль, и был его носитель, тот-кого-нельзя-называть, тот, кого не поминают всуе.
Великий Гутсби.
Существовало ещё его альтер-эго – Сережа Гутин.
С Серёгой можно было дурачиться, выпивать, ездить на поиски приключений и просто болтать о жизни. Он знал десять тысяч смешных историй и охотно давал деньги в долг.
С Великим Гутсби лучше было не связываться.
Вообще-то, он имел – да и до сих пор имеет – все шансы стать великим режиссером. Весьма чудаковат и весьма работоспособен.
И, конечно, когда Лева увидел первую короткометражку Гутина, возникло жгучее желание сделать что-нибудь совместное. Разумеется, гениальное.
Когда же Лева в первый раз застал Сережу за работой, энтузиазма у него поубавилось.
Басин вошел в павильон как раз в тот момент, когда Великий Гутсби разозлился на кусок декорации, изображавший кирпичную стену.
– Ну что это за хрень бездарная! – отчаянно завопил Сережа и, в два прыжка подскочив к декорации, пнул ее и повалил на пол.
Судя по тому, что никто на это не отреагировал, происходило это не впервые.
– Это уже четвертая, – подтвердила Левину догадку ассистентка Машуля. – Не в настроении сегодня.
Лева кивнул. Ему стало все понятно.
Он мгновенно сопоставил все известные ему факты и сделал подходящие выводы. Из этих выводов следовало вот что: дружить с Сережей – хорошо. Работать с Сережей – нет, спасибо, можно не надо?
Потом это подтверждали многие их общие знакомые. Да, Серега – остроумный, отзывчивый, легкий на подъем – это один человек. Великий Гутсби на площадке – совсем другой. Настоящий тиран и деспот. Требовательный, жесткий, вспыльчивый. И талантливый. Поэтому у него всегда все получается хорошо.
Так что это был вопрос выбора, как и, пожалуй, любой в жизни вопрос. Вариант раз – делать кино с Гутсби и сделать что-то стоящее. Вариант два – остаться живым и психически здоровым.
Лева как-то раз рискнул одной ногой шагнуть на жуткую неизведанную территорию работы с Сережей. Принес кусочек сценария для одной серии какого-то не очень внятного сериала, попросил дать мнение профессионала – ну, так, если вдруг, если не затруднит…
Сережу не затруднило. Он услышал слова «мнение профессионала», режим «друг» был выключен мгновенно, включился режим «режиссер». Леве показалось, Гутин даже в лице изменился и, возможно, стал немного выше ростом.
Он читал очень вдумчиво, вид у него был суровый. Басин начал расстраиваться.
– Смотри, – сказал хмурый Гутсби, – вот тут хорошо. Здесь хорошо. Здесь тоже. А здесь – не хорошо. Вообще не хорошо.
– Почему? – только и смог спросить Лева.
– Потому что, – вздохнул Гутин. – Слушай:
« – Ты, получается, у меня жену увел?
– Что значит увел? Она же не лошадь…»
Сережа выдержал паузу, потом пояснил:
– Мне смешно, да, я смеюсь, просто в себя, не обращай внимания. Но в контексте этой истории нормальные люди вот так не разговаривают.
– Нормальные люди и жен у друзей под шумок не уводят обычно, – усмехнулся Лева.
– Ну да, – как-то печально согласился Гутин.